Полуденное солнце клонилось к закату, заливая золотистым светом ухоженные аллеи. На краю двора за высоким забором, под раскидистой кроной липы, сидел Семён Васильевич. Эта скамейка у главного входа была его любимым местом — отсюда он видел всё: каждую подъехавшую машину, каждого входящего человека, словно летописец брошенных судеб.
Он откинулся на спинку, вытянув ноги. Тёплый ветерок играл его седыми волосами, будто шалун. Глаза были прикрыты, но слух оставался острым. И он сразу услышал, как за оградой с лёгким шипением остановилась машина.
Приоткрыв веки, Семён Васильевич взглянул на улицу. Тёмные стёкла дорогого внедорожника скрывали пассажиров. Через мгновение распахнулась дверь, и на тротуар вывалился плотный мужчина в кожаном пиджаке, блестящий от пота. Он резко открыл багажник и вытащил два чемодана.
— Выходи, мать, приехали! Красиво тут, уютно, — говорил он через силу, заглядывая в салон.
За ним, едва переступая и опираясь на трость, вышла пожилая женщина. Низенькая, согбенная, с лицом, застывшим в напряжении. Мать.
— Дима, неси вещи в приёмную, мне ещё по делам надо, — бросил он, даже не глядя на неё.
— Мам, быстрее, у меня дел по горло! — огрызнулся мужчина, хлопнув багажником.
Семён Васильевич усмехнулся. «Ну вот, ещё одна… Брошенная, как ненужный хлам». Сердце сжалось, и он привычно потянулся за таблеткой в карман.
Вскоре дверь приёмной хлопнула. Мужчина выскочил, втиснулся в машину и рванул с места, не оглядываясь. Внедорожник скрылся за углом.
Семён Васильевич закрыл глаза. Перед ним всплыло воспоминание — Танюша, его Танюша, ещё живая, ещё шепчущая ему по утрам что-то ласковое. Всю жизнь вместе, всё пополам. И даже мечтали — если уж умирать, то в один день.
Но однажды утром он проснулся и увидел её глаза — открытые и пустые.
Мир перестал существовать. Он не топил печь, не ел. Просто лежал в холодной тишине, пока соседка не вызвала сына телеграммой.
Сын приехал на второй день.
— Отец, бери только самое. Жить будешь у нас, в гостевой, — уговаривал он, складывая вещи в сумку.
— Фотографию Танюши возьмёшь? — только и спросил Семён Васильевич.
— Зачем? — вздохнул сын, но, встретив взгляд отца, покорно кивнул.
Невестка встретила их сжатыми губами.
— Сашка, ну ты понимаешь… Я не мог его там оставить! — шёпотом оправдывался сын на кухне.
— А у меня, значит, пусть в коридоре спит?! — шипела та. — Дом престарелых тебе в голову не пришёл? Кто за ним ухаживать будет? Я что, сиделкой ему стану?
Семён Васильевич всё слышал. Вышел в коридор, облокотился о косяк:
— Сын, она права. Оформляй документы. Я подпишу всё на продажу дома. Только не ссорьтесь.
— Вот видишь! — торжествующе обернулась невестка. — Адекватный человек. А ты упёртый, как твой дед. Проходите, Семён Васильевич, обсудим.
Он встряхнул головой, смахнув воспоминания. Протёр лицо платком и медленно поднялся. Нога ныла, но он пошёл к комнатам — проведать новенькую.
Женщина сидела у дальней двери на стуле. Маленькая, аккуратная, в платочке, который она то мяла в руках, то старательно разглаживала. Видно было, что держится из последних сил, но губы дрожали.
— Ну, с новосельем, — неуверенно начал Семён Васильевич. — Меня Семён Васильевич зовут. А вас?
— Варвара… Петровна, — прошептала она.
— Сами решили или как? — тихо спросил он, но взгляд говорил: «Я знаю правду».
— Сама, сама. Сын у меня начальник, внук в юристы пошёл. Всё у нас есть, всё хорошо, — твердила она, будто защищаясь от обвинений.
«Ага, — подумал Семён Васильевич. — Привёз, бросил, как вещь. А она — “всё хорошо”. Только мать способна так врать, чтобы не осудить своих».
— Я ненадолго… Чуток отдохну — и заберут. Я без дела не могу, без них не могу…
Слёзы подступали, но она глотала их. Семён Васильевич встал:
— Всё будет хорошо. Потерпи. Я пойду, пройдусь перед сном.
Он не обернулся. Не мог.
Утром в коридоре — суета. Сосед по палате безучастно бросил:
— Новенькую ночью вынесли. Сердце, говорят.
Семён Васильевич сел на кровать, отвернулся к стене. Молчал.
— Отмучилась, бедняжка… Добрая была. Царствие небесное, Варвара Петровна, — прошептал он, крестясь и зажмуриваясь.
А за окном робко всходило солнце, будто стыдясь света в мире, где брошенных стало на одну душу больше.