Из глубины времён вспоминается история, полная горечи и смирения.
Алевтина не находила объяснения тому, как её муж Григорий терпел вмешательство собственной матери в их жизнь. Она знала, как тяжело ему было в детстве — холод, забвение, старший брат Яков, купавшийся в материнской ласке, а он, Гриша, донашивал его обноски и вечно оставался в тени.
Почему же теперь, став взрослым, обретя дом и жену, он разрешает Александре Васильевне входить сюда не как в гости, а как в свою вотчину? Занимать комнату, которую они с Гришей прочили для будущего ребёнка?
— Всё-таки мать… — оправдывался Григорий, словно перед кем-то каясь. — Потерпим немного. Детей пока нет.
Он пытался сгладить углы, но в душе бушевал гнев. Он наконец обрёл ту жизнь, о которой мечтал: крепкие стены, любимая женщина, спокойный сон без детского страха остаться ненужным. И вот — мать. С узлами, с упрёками, с вечным «я заслужила».
— Мы же договорились, что это будет детская! — не сдерживалась Алевтина. — А теперь там твоя мать. Без спроса, без разговоров.
Григорий молчал. Он купил этот дом ради этих двух комнат — спальни и детской. Мечтал о семье. Но мечта вновь отодвинулась. Как в детстве.
Всё повторилось.
Он вспомнил, как в их двухкомнатной хрущёвке Якову доставалось всё — новые рубахи, сладости, лучший кусок. А ему, Грише, твердили про бережливость, про «не на что», про то, что радость — не для всех. Он помнил, как мать выбивала из бюджета кожаную куртку для Якова, а ему доставались стоптанные ботинки с барахолки. Он был ребёнком «на подхвате».
И теперь мать снова здесь. Говорит, что на пару дней, но уже разложила свои пожитки, даёт указания, критикует Алевтину — за суп, за уборку, даже за то, как она ходит. И снова, как тогда, заставляет Григория чувствовать вину — что не угодил, не дотянул.
Алевтина терпела. Но срывы учащались. Она жаловалась Грише, что Александра Васильевна нарочно перекладывает её вещи, выбрасывает из холодильника овощи и ставит вместо них сало да жареную картошку, ворчит даже на воду, которую та пьёт.
— Это не случайно. Она делает мне назло, — шептала Алевтина, сжимая пальцы.
Григорий пробовал поговорить. В ответ слышал:
— Ты меня из дома выгоняешь, который купил на мои молитвы? Квартиру Яше оставлю, а вы тут с чужой бабой от меня прячетесь. Неблагодарный!
Он отмахивался. Не нужна ему та квартира. Но когда Алевтина, дрожа, показала ему бумаги, найденные в вещах матери, Григорий окаменел. Всё было записано на Якова: и квартира, и гараж, и даже тот клочок земли, где он в детстве сажал морковь. Все обещания оказались пустыми словами.
— А мне пела, что ради меня живёт. Что всё моим будет… — Григорий тяжело опустился на стул.
Он не зарыдал. Но молчал так, что у Алевтины сердце оборвалось.
Наутро он ушёл на работу без слов. А вечером, вернувшись, не нашёл матери в доме. Её узлы стояли у ворот, а в глазах Алевтины горела ярость.
— Я её выставила, Гриш. Прости, если надо было посоветоваться…
— Из-за бумаг? — устало спросил он.
— Не только. Когда я сказала, что знаю правду, она назвала меня пустым местом. Сказала, что ты её сын, а я так… пришлая. Что это ей здесь жить, а не мне. Что дом твой, значит, её. И что ты меня бросишь, когда она тебя образумит.
Григорий замер. Потом впервые в жизни обозвал мать гадиной. И не попросил прощения.
— А в конце, — добавила Алевтина, — она нас прокляла. Тебя, меня, нашего ребёнка. Сказала, что всё потеряем.
Григорий лишь кивнул. Всё было слишком знакомо.
Прошли месяцы. В доме воцарился покой. Алевтина носила ребёнка. Григорий больше не звонил ни матери, ни брату. Просто вычеркнул их.
Но однажды, гуляя с коляской, Алевтина встретила соседку с прежней улицы. Та рассказала: Александра Васильевна съехала от Якова. Вернее, он сам её «устроил» — в дом для стариков. Не ужились. Месяцы скандалов, а потом он собрал её вещи и сказал, что не намерен терпеть капризы.
Алевтина застыла. Сердце ёкнуло.
— Он не должен знать, — прошептала она себе.
И, вернувшись домой, не проронила ни слова. Ни о доме престарелых, ни о том, как мать умоляла соседей дать телефон сына. Ни о чём.
Потому что её Гриша заслужил покой. И если ради этого нужно было закрыть глаза на чужую беду — она была готова. Любовь — это не только нежность. Это и стены.
Так и живут. В доме, где детская ждёт смеха, а в спальне больше нет лжи. Где Александра Васильевна не командует, а Алевтина не стискивает зубы.
Просто живут. Как семья. Настоящая.