Последний приют. Скамейка и разбитая судьба
Полуденное солнце медленно клонилось к закату, заливая тёплым светом пыльные аллеи. На краю уютного дворика за высоким кованым забором, под раскидистой липой, сидел Михаил Сергеевич. Эта скамейка была ему дорога — первая от входа, с видом на всё пространство. Здесь он, как летописец забытых судеб, видел каждый шорох, каждую подъехавшую машину, каждое новое лицо.
Он откинулся на спинку, вытянув уставшие ноги. Лёгкий ветерок играл его седыми прядями, словно шаловливый ветерок осени. Глаза были закрыты, но уши ловили каждый звук. И он сразу услышал, как за воротами тихо затормозила машина.
Приоткрыв веки, Михаил Сергеевич взглянул на улицу. За тонированными стёклами чёрного «Лексуса» ничего не разглядеть. Через мгновение дверь распахнулась, и на асфальт вылез крепкий мужчина в кожаной куртке, лицо лоснилось от пота. Он рванул к багажнику, вытащил два чемодана.
— Давай, мам, вылезай… Приехали, тут хорошо, — фальшиво-бодро пробормотал он, заглядывая в салон.
За ним, опираясь на палку, вышла пожилая женщина. Невысокая, сгорбленная, с лицом, застывшим в горькой покорности. Мать.
— Сынок, вещи возьми и проводи до входа… Мне ещё дела есть, — добавил он, даже не взглянув на неё.
— Мам, быстрее, у меня времени нет! — уже с раздражением буркнул он, хлопнув дверцей.
Михаил Сергеевич усмехнулся в усы. «Ну вот, ещё одна… Выброшенная, как старая мебель…» В груди кольнуло, и он машинально потянулся за таблеткой.
Скоро дверь административного корпуса захлопнулась. Мужчина выскочил, прыгнул в машину и укатил, не оглядываясь.
Михаил Сергеевич закрыл глаза. Всплыло воспоминание — Лидка, его Лидочка, ещё живая, ещё шептавшая ему по утрам ласковые слова. Всё пополам, всё вместе. Даже мечтали умереть в один день.
Но однажды он проснулся — и увидел её глаза, открытые, но пустые.
Мир рухнул. Он не ел, не топил печь. Лежал в тишине и холоде, пока соседка не вызвала сына телеграммой.
Сын приехал через два дня.
— Батя, бери самое нужное. Поселишься у меня, в гостевой, — торопливо говорил он, складывая вещи в мешок.
— Фотку Лидки помоги снять, — только и попросил Михаил Сергеевич.
— Зачем она тебе? — вздохнул сын, но, увидев его взгляд, повиновался.
Невестка встретила их сжатыми губами.
— Витек, ну ты чего?! Я не могу отца там бросить! — шипел сын на кухне.
— А мне что, гостей в шкафу селить?! — едко бросила она. — Дом престарелых не вариант? Кто ухаживать будет? Я? Да ни за что!
Михаил Сергеевич всё слышал. Вышел в коридор, облокотился о косяк:
— Вить, она права. Оформляй документы. Дом продашь. Только не ругайтесь.
— Вот видишь! — торжествующе воскликнула невестка. — А ты упёртый, как твой покойный дед. Проходите, Михаил Сергеевич, чай налью.
Он тряхнул головой, словно стряхивая прошлое. Вытер лицо платком и медленно поднялся. Нога болела, но он пошёл к корпусу — проведать новенькую.
Женщина сидела у двери, маленькая, в платочке, который то сжимала в руках, то аккуратно расправляла. Губы дрожали, но она крепилась.
— С новосельем… — негромко сказал Михаил Сергеевич. — Меня Михаил Сергеич зовут. А вас?
— Анна… Петровна, — прошептала она.
— По своей воле или…? — тихо спросил он, но взгляд говорил: «Я знаю правду».
— Сама… Сама решила. Сын — важный начальник, внук в юристы идёт. Всё у нас хорошо… — твердила она, будто защищаясь.
«Привезли и бросили, — подумал он. — А она “всё хорошо”». Только мать может так лгать, прикрывая своих.
— Я ненадолго… Вот немного — и заберут. Я без дела не могу… Без них не могу…
Слёзы подступали, но она глотала их. Михаил Сергеевич встал:
— Всё наладится. Потерпи. Я пойду…
Он не обернулся. Не смог.
Утром в коридоре — беготня. Сосед буркнул:
— Новенькую ночью увезли. Сердце.
Михаил Сергеевич сел на кровать, отвернулся к стене. Молча.
— Отмучилась… Спи спокойно, Анна Петровна, — прошептал он, крестясь.
А за окном вставал новый день. Солнце робко заглядывало в окна, словно стыдясь светать в мире, где брошенных стало на одну больше.