Ладошка: история о ненарочитом семействе
Того лета я ушла. Просто взяла чемодан, закрыла дверь и отправилась к мужу. Мне было двадцать два. На прощание мама крикнула мне в спину:
— Шалава! Чтоб не думала возвращаться с твоим приплодом!
Я шла, сжимая ручку чемодана, и думала: «Странно, а ведь ты сама о внуках мечтала…» Чемодан, бедный, ни в чём не виновался, но мама пинала его тапком, будто он и был виноват в её одиночестве.
Жаль её было — искренне. Но жить с ней больше не могла. Мечтала сбежать с шестнадцати. И вот — мечта сбылась. Я стала предательницей.
Маме некому стало контролировать, некому читать нотации, некому указывать. Пыталась заменить меня соседями, но те оказались такими же эгоистами — едят, но не слушаются. Хлопают дверьми. Уходят.
Она начала болеть. Болеть по-своему — громко, жалобно, с угрозами. В ход пошли брошенные трубки, многозначительные паузы в звонках, вечный запах корвалола. Я жила с тяжёлым чувством вины.
И однажды поняла: ей нужно новое «дитя». Кто-то, кого можно ругать, воспитывать, кому можно читать мораль. Тогда я и сказала мужу:
— Завтра едем на «Птичий рынок». Кошку маме купим.
Он кивнул. Во рту у него был борщ и селёдка под шубой, а после студенческих досторанемиков спорить с домашней едой — немыслимо. Он просто чавкал и благодарно жевал. Я воспитывала его, как мама — меня. Круг замкнулся.
Субботним утром мы поехали. «Птичий» встретил нас духотой, криками, запахом навоза. Меня сразу затрясло. Сначала подумала — от голода: я тогда «умно» худела, пила кефир вместо ужина. Но поняла — не кефир.
Это была тоска.
В клетках, коробках, клетушках — продавалось отчаяние. Лай, мяуканье, писк. Насколько же отчаянными бывают чужие глаза, когда в них смотришь. Голова закружилась по-настоящему.
Я шла между рядами и думала: «Распахнем клетки… крикнуть: „Бегите! Я их задержу!“» Но не сделала. Шла, под взглядами сотен обречённых.
— Поехали, — сказала я мужу.
— Без кошки? — удивился он.
— Ладно, эту, — малодушно ткнула в ближайшую клетку.
Там сидела боевая морда, полосатая, уставшая, с выражением «Ну и че?». Продавец буркнул:
— Семь тысяч. Это бенгал.
Я не знала, кто такой бенгал. Может, порода, а может, оскорбление — вроде «беспредел». Мы с мужем только-только начали зарабатывать. Копили мне на зимнюю дублёнку. А тут — семь тысяч за кошку.
— Берем, — вдруг сказала я. Сама не ожидала.
— Ты рехнулась? — вздохнул муж. — Любовь должна быть бесплатной.
— Но не вся, — парировала я. — Эта — с документами!
Мы поспорили. И тут из-под прилавка выскочил котёнок. Серая копо́шка, облезлая, с глазами, как блюдца. Вцепился мне в ногу.
— Чей он? — спросила я.
— Беспризорник. Лишайный. Выбрось, — равнодушно ответил продавец.
Муж взглянул на котёнка и сказал:
— Вот это мамке подойдёт. Выживет в любом аду.
Я посмотрела на него. Он кивнул. Мы поняли друг друга без слов.
Котёнок свернулся у меня на руках, смешно поджав лапки. Нелепый, но обаятельный. Без документов, без родословной, но такой… настоящий.
— Сразу к маме? — спросил муж.
— Нет. Её надо отмыть, вылечить. А то её даже обои в прихожей не переживут.
Дома выяснилось — это кошка. Шустрая, как ураган. За вечер она порвала колготки, оставила шерсть на свитере мужа, отодрала обои и сделала сальто.
Мы её лечили. Купали, возили к ветеринару, надели ошейник от блох. И назвали — Ладой. Ладошка — потому что умещалась на ладони. Такая кроха.
Через неделю Лада стала частью дома. Будильник, массажист, клоун. Урчала, как трактор, когда ела. Спала на спине, раскинув лапы. Пряталась в белье и караулила нас из-под дивана.
Но пришло время везти её маме. Я написала: «У нас для тебя подарок». Собирались… и не могли собраться. Голова болела от голода, а Ладошка носилась по квартире, гоняясь за солнечный закатом. У неё были другие планы.
— Лови её, — сказал муж, — я не хочу быть соучастником.
Мы поехали. Жара пекла через стекло. Ладошка тяжело дышала, распластавшись на коленях.
— Мамке скажем, что это сибирская. Кусачая, — пробормотал муж.
Мне не было смешно. Я посмотрела на него. Он понял. Мы молча развернулись и вернулись домой.
— Мамке другую найдём…
С тех пор Ладошка живёт с нами. Ей уже восемь. У неё есть паспорт, день рождения (дата, когда мы её нашли), игрушки, прививки и собственный диван. Благодаря ей мы поняли, что можем быть хорошими родителями. И решились на детей.
Она — наше пушистое чудо. Без документов. Без родословной.
Но с душой. Настоящей. Как сама жизнь.