Отец ушёл, когда узнал о маминой связи с коллегой. Дом превратился в поле боя.
— А чего ты хотел? Я вечно одна как перст! Ты пропадаешь на работе сутками. Я же женщина, мне хоть капельку тепла нужно!
— А что скажешь, если я твоего «заботливого» Игоречка прикрою? Подброшу ему пару граммов, и дело в шляпе, а? — сквозь зубы бросил отец. Он работал опером в полиции.
— Не смей! Ты сам всё разрушил!
Мать рухнула на диван в слезах. Отец уже собрал свои нехитрые вещи и шагнул к выходу. Я застыл в дверном проёме между коридором и залом, готовый лечь костьми, лишь бы не пустить его. Что за чушь? У нас всегда была крепкая семья. Родители не ссорились, смеялись над одними шутками. Да, отец пропадал на работе, возвращался выжатый как лимон, мечтая только о сне. Но те редкие моменты, когда мы были вместе, доказывали — у нас всё хорошо! Как мать могла так всё испортить? И неужели отец не простит?
— Глеб, не уходи… — мать подняла заплаканное лицо. — Прости меня! Вить, да хватит тут уши развешивать!
Но я не шевельнулся. В двенадцать лет мне казалось, что можно остановить катастрофу.
— Вить, дай пройти, — отец сказал так, будто это был приказ по службе. Не наш. Чужой.
— Не уходи! — выдохнул я.
— Дорогу!
Тон не изменился.
— Пап… а я?
Он отстранил меня, словно пустой стул, и вышел. Теперь я понимаю — он спешил уйти, чтобы не наломать дров. Не то чтобы ударить мать в сердцах, но у него же табельный… Его глаза полыхали так, что уход был единственным выходом. В тот день он стал для меня человеком, который отшвырнул меня как помеху. А мать — той, кто обрушил наш мир.
Игорь, естественно, оказался сволочью и бросил мать следом. Она осталась у разбитого корыта: муж ушёл, любовник смылся, сын винит её во всём. А я…
Я стал поздно приходить, связался с гопотой. Сначала мелкие кражи, потом наглели всё больше. Попались на грабеже какого-то мажора — не всех. Охрана скрутила двоих: меня и Серёгу. Отец, к тому времени начальник оперчасти, примчался в отдел. Фамилия у нас редкая — Воронин, отчество Глебович. Кто-то его знал, вот и позвонили.
— Выходи.
— Иди к чёрту, — прошипел я.
Он вытащил меня из камеры.
— А как Серёга? — завопил я, вырываясь.
Отец затащил меня в кабинет и врезал пару раз. Вытирая кровь со слезами, я ненавидел его пуще прежнего.
— Сколько тебе?
— Чего?
— Лет, спрашиваю! Пятнадцать?
Меня передёрнуло от смеха.
— Поздравляю! Собственного сына не узнаёшь!
— Да потому что ты не мой! — рявкнул он. — Я Галю беременную замуж взял. Думал, исправится. А она… — он грубо выругался.
— Кто мой отец? — тупо спросил я.
Он протянул платок и воду. Вытерся. Глеб сел напротив:
— Сорри, что ударил. Но ты меня добил. Думаешь, у меня своих дел мало?
— Вот и иди, разбирайся.
— Вить… по бумагам ты мой. Алименты исправно плачу. Но если продолжишь в том же духе — откажусь. Пусть сажают — какое мне дело?
— А сейчас?
— Сейчас пронесло.
— А Серёга?
— У Серёги своя семья, разберутся. Ты о себе думай. В тюрьме, думаешь, мёд? Там пиздец, особенно для малолеток.
В зону я не хотел. Просто жить было больно, больно смотреть на мать. Вот и глушил всё этим.
— Выбирай сам: или берёшься за ум, или катишься вниз. Решай. Свободен.
Я двинулся к выходу.
— И мать не вини. В разводе всегда двое виноваты. А то, что я ляпнул — забудь.
— Глеб… пап, вы же любили друг друга. Может…
— Забудь, сынок.
Ребята из банды не хотели меня отпускать. Пришлось подраться, походить в синяках. Но я вырвался. Серёгу отмазали на условку, и он вернулся к делам. А я выбрал иное.
Мать простил. Очень старался. Хотел спросить, кто мой отец, но как-то не сложилось. Учёба заняла всё время — хвостов набрал выше крыши.
Исправил оценки, подал документы в вузы МВД.
— Ты с ума сошёл? — мать ахнула. — Вспомни отца! Это же каторга!
Отца я вспоминал часто. Но не виделись. Без обид, просто так вышло. После выпуска, уже лейтенантом, приехал к нему без предупреждения. Хотел лишь показать: я выбрал верную дорогу.
Отец всё так же возглавлял оперотдел. Дальше не рвался. Я постучал в кабинет.
— Лейтенант Воронин. Разрешите?
— Витька? — он остолбенел.
Значит, мать не проболталась.
— Да ладно, сынок… Садись, рассказывай.
Он налил чаю, предложил коньяк, но я отказался. Говорили около часа. Отец изредка отвечал на звонки. Виски поседели, морщины глубже. Этот чужой и родной человек смотрел на меня со слезой. Вытирал её. Что его так переклинило?
Я рассказал о планах. ПотолОн молча обнял меня, и в этом объятии был весь наш пропущенный десяток лет.