Свекровь рыдала навзрыд прямо посреди свадьбы. И только она одна знала, почему.
Гости громко кричали «Горько!», хлопали, в бокалах искрилось шампанское, а жених стеснительно целовал невесту в щёку. Потом, будто по сценарию, они накрылись фатой и изобразили страстный поцелуй — фальшивый, неловкий, словно спектакль. Я всё видела. Между ними не было той самой искры, которая рождает настоящую близость. Они переговаривались, смеялись — как будто разыгрывали чужую свадьбу.
Моя подруга Ольга выдавала замуж свою единственную дочь — Лизу. Она суетилась, нервничала, каждые пять минут вытирала ладони о подол платья. Когда гости расселись, она потянула меня за руку и хмуро прошептала:
— Ты только взгляни на свекровь. Сидит, будто не свадьба у сына, а поминки.
Я осмотрелась. Раньше мать жениха мне не встречалась, и я даже не сразу поняла, кто это. Лишь когда Оля показала на женщину в сиреневом платье с кружевной отделкой, я её разглядела. Она сидела в углу за дальним столом, с лицом, полным скорби, будто её самое предали. Голова низко опущена, платком вытирала слёзы. Губы дрожали, и в каждом её вздохе читалась такая боль, что у меня самой сердце сжалось.
— Может, просто плохо себя чувствует? — осторожно предположила я.
— Да брось! — махнула рукой Ольга. — Это она из-за квартиры переживает! Боится, что теперь сноха с ребёнком на неё «пересядет». У её сына трёшка от деда осталась, вот и переживает, что моя Лиза её себе заберёт.
— Ну ты даёшь… Ещё не успели расписаться, а ты уже недвижимость делишь, — попробовала пошутить я, но тревога не уходила.
Я невольно продолжала наблюдать за той женщиной. Пока все ели, смеялись, поднимали тосты — она не притронулась ни к еде, ни к вину. Не поднимала глаз. Даже на сына, который в этот день должен был быть её гордостью, не смотрела.
Когда снова раздалось «Горько!», свекровь резко отвернулась к окну, сжала губы так, что они побелели. Я не выдержала и тихо подошла к ней.
— Простите… вы так расстроены. Всё в порядке?
Женщина подняла на меня взгляд. В глазах — слёзы, но не от слабости, а от настоящей, выстраданной боли.
— Я не могу притворяться, — прошептала она. — Простите, но всё это — обман. Мой сын… он не любит эту девочку. Лиза добрая, светлая. Она искренне верит в любовь. А он… он женится из-за своей бывшей.
Я опешила. Не ожидала такого откровения.
— Не может быть… Вы уверены?
— Он сам мне сказал. Хотел показать той, как он «счастлив». Я его уговаривала, умоляла не делать этого. Но он упрямый. Думает, что если самому больно, то надо и другим сделать так же. А я смотрю на эту девчонку — у неё глаза горят, она верит в сказку. А он… он просто мстит. И мне от этого дурно.
— Но вдруг что-то изменится? Люди же привыкают, чувства появляются…
— Хотела бы верить… — грустно вздохнула она. — Но совесть не даёт. Мне её жаль. Очень жаль. А сын… сын мне как чужой.
Я молча вернулась за стол. Ольге ничего не сказала. Но через два дня она сама позвонила:
— Лиза вернулась. Вещи собрала, ничего не объясняет. Ни слёз, ни криков — молчит, как рыба. Я не понимаю, что случилось! Всё же было так хорошо!
— Жди, я еду, — коротко бросила я и положила трубку.
Я давила на газ, сжимая руль до хруста в пальцах. Мне было жаль Лизу. Но ещё больше — ту свекровь. Женщину, которая знала, что её сын ломает чужую жизнь, и не могла ничего изменить. Ольга и Лиза когда-нибудь забудут. Переживут. Встретят других.
А вот она… Она будет помнить всегда. День, когда её сын играл чужими чувствами. День, когда он женился — не по любви, а из мести. И день, когда только она одна не аплодировала. Потому что не могла. Потому что знала правду.