**Сон о чёрной берёзе**
Мне двадцать девять. Пять лет замужем. Двое детей — младшая, Алёнушка, только-только научилась говорить, но в садик её не отдашь: стоит выйти за порог — сразу хворает, и мы снова заперты в четырёх стенах. Муж сказал: «Пока не окрепнет — будем дома». А дом, как водится, сам не моется, борщ сам не варится, и дети, увы, не растут по щелчку.
Каждый день — как бег по льду. То каша убежала, то памперсы кончились, то старший, Ваня, тетрадь потерял, а уроки делать надо. Вечером ноги ноют, будто целый день таскала мешки с картошкой.
Но маме этого не докажешь.
Ей всё равно. Звонит каждый день, будто будильник злой, и сразу в бой:
— Опять на диване киснешь?
— В телефоне копаешься?
— Почему у меня пыль на комоде?
— Когда привезёшь огурцы из магазина?
Она живёт в Купчино — от нас через весь Питер. Ехать с двумя детьми — как через тайгу пробираться. Пока доеду, пока выслушаю, что я «безрукая» и «лентяйка», пока вымою её полы — уже ночь. А у меня-то кто посуду перемоет? Кто Ваню уроки проверит?
Пыталась сказать, что тяжело. Что сама еле справляюсь. В ответ — шквал:
— Ты меня в могилу сведешь!
— Все дочери как дочери, а ты…
— Я тебя рожала, а ты?!
А когда она мне помогала? Ни разу не приехала просто так, не сказала: «Даша, поспи, я с внуками посижу». Когда из роддома вернулась, она явилась, словно на банкет. Я еле ходила, а она сидела, ждала, когда я сама чай налью. «Неудобно, — говорит, — в чужом холодильнике ковыряться». А потом ещё и попрёт:
— Борщ невкусный.
— Хлеб чёрствый.
— Салат без изюминки.
И так — годами. Ни звонка, ни вопроса, как мы. Только претензии.
А потом я взорвалась. Сказала всё. С тех пор — тишина. И знаете что? Я счастлива.
Впервые за долгие годы я не жду её звонка, как приговора. Не оправдываюсь перед зеркалом за то, что живу.
Если б знала, что так просто — давно бы поругалась.
Я — не служанка. Не просительница. Я — мать, жена, хозяйка своего дома. А если она этого не понимает…
Пусть её чёрная берёза под окном шелестит. У меня своя жизнь. И в ней — мне есть чем дышать.