— Сынок, дом твой будет… Только, ради Бога, не бросай сестру. Она больная… — едва слышно прошептала мать.
Голос её прерывался, каждое слово давалось с усилием. Болезнь, как злая колдунья, вытягивала из неё жизнь. Лежала она на кровати, худая, почти прозрачная. Мите казалось — не узнать свою мать. Была же когда-то крепкой, ладной, с румянцем во всю щёку. А теперь…
— Митя… не оставляй Светлану… Она не как все… но наша кровь… Обещай, сынок… — мать вдруг сжала его руку с такой силой, что он даже вздрогнул. Откуда в хрупкой женщине столько мощи?
Митя скривился. Взгляд его сам потянулся к сестре, сидящей в углу их тесной квартирки в Нижнем Новгороде. Свете за сорок, а она всё с тряпичной куклой нянчится, что-то себе под нос напевает. Улыбается, будто и не на похороны матери собрались, а на свадьбу.
А у самого Мити — своя фирма по ремонту, новый Land Cruiser, трёхэтажная дача под Городцом. Только места для Светы там не нашлось. Дети её побаивались — странная она, а жена, Татьяна, так и вовсе «дурочкой» звала. Хотя сестра тихая была, никому зла не делала.
— Да ты понимаешь… у меня семья… а Светка… она же… — замялся Митя, пытаясь высвободить руку из цепких пальцев матери.
— Сынок, отцовский дом твой… А для Светы я двушку в центре оформила… Всё по закону.
— Да ты что?! — Митя с Татьяной переглянулись, глаза округлились. Даже дышать перестали на секунду.
— Старушке одной помогала… Учительнице. Еду носила, таблетки… Добрая была. Не думала, что квартиру завещает. На Свету переписала, чтоб крыша над головой была. Но ты… ты приглядывай, родной… Потом детям твоим достанется…
В ту же ночь мать умерла.
Света будто и не поняла, что осиротела. Митя забрал её к себе, а в той двушке сразу ремонт затеял.
— Чего ей одной столько метров? Поживёт у нас, а там жильцов подселим… — с жаром рассказывал он жене.
Татьяна сначала не спорила. Света и правда не мешалась: днями с куклами возилась, вещи в шкафу перекладывала. Но её поведение настораживало. «Сегодня молчит, а завтра что выкинет?» — шептала Татьяна.
«Перетерпим», — уговаривал Митя. А через полгода через знакомого нотариуса переоформил на себя и отцовский дом, и сестрину квартиру. Свету уговорил какие-то бумаги подписать, не вдаваясь в подробности.
С этого дня для сестры начались муки.
Пока Митя на работе был, Татьяна издевалась над Светой. Оскорбляла, в комнату запирала, летом на улицу не выпускала. Иногда вместо обеда миску с «Вискасом» ставила, орала так, что бедная девка в слёзы. Как-то раз Татьяна по лицу её ударила. Света от страха даже описалась.
— Ты не только дура, но ещё и обмочиться не можешь?! Вали из моего дома! — орала Татьяна.
Вещи в чёрный мешок затолкала и за калитку выкинула.
— А где Света? Не видел её сегодня… — спросил Митя вечером, ложась в кровать.
— Сбежала! — отрезала Татьяна. — Вообрази, обмочилась прямо в зале, потом в спальню заперлась. Я дверь еле открыла, отругала её, а она сумку схватила — и на улицу. Бегать за ней, что ли? Царевна нашлась!
Митя застыл. Подумал, потом махнул рукой:
— Ну, ушла… — и телевизор включил. — Кстати, жильцов на ту двушку нашёл.
Но спать не смог. Всю ночь ворочался, вспоминал Свету. Где она? Жива ли? Она же как малый ребёнок, одна не выживет. Под утро задремал — и мать приснилась.
«Просила же я тебя, сынок…» — сказала она из гроба, пальцем погрозила.
Этот сон потом каждую неделю снился, как проклятие. Через два месяца Митя не выдержал — позвонил крёстной, тётке Ольге.
— Что, Митька, совесть заела? — холодно спросила Ольга. — Хорошо я в тот день к вам зашла. Нашла Светку у вас в старом доме. Бедняга вся дрожала, как осиновый лист. Как добралась — ума не приложу! Теперь у меня живёт. Квартира твоя мне не нужна. А ты с этой гнилью в душе живи. Смотри, сам в маразм не впади!
— Ладно, тётя… — буркнул Митя и бросил трубку. Вроде полегчало — сестра нашлась, цела.
Через два месяца Света умерла — та же хворь, что и у матери. Митя на похороны не пришёл — «срочный подряд» был.
Прошло десять лет. Теперь сам Митя в постели. Тело ноет, а душа — ещё сильнее. Татьяна с молодым любовником в соседней комнате живёт. Дети навещают редко, морщатся: «Опять от тебя запах…»
Как-то Татьяна с бумагами пришла:
— Подпиши, дела надо уладить.
Подписал. Потом понял — это дарственная на дом. Потом — на фирму. Поздно. Вспомнил мать, Свету… Слёзы сами потекли.
«Господи, прости…» — прошептал он в темноту.
Вот и весь урок. Жадность — петля на шее. Предашь своих — и сам окажешься в пустоте. Как я теперь.