В те давние времена жила-была знакомая моя — Аграфена Степановна, на семидесятый год жизни свою душу согнувшая под тяжестью лет. Схватил её недуг лютый — удар хватил, и очутилась бабушка в больнице затерянной где-то в глубинке под Тулой. То ли старость подкосила, то ли неуёмная жизнь — жирком да солёненьким баловалась, на воздух чистый редко выходила, а то и все грехи разом на неё свалились.
Сын её, Григорий, давно в столице осел, в самой Москве, за тридевять земель от родного гнезда. Обзавёлся домом, женою Ариной да ребятишками парой. Когда Аграфену скрючило, соседи «скорую» кликали. Дальние сродники, прослышав про беду, теперь к ней ходят — то микстуру принесут, то словом добрым обогреют. Поправляется старушка, да медленно, с постели подняться не может.
Григорий же разок лишь позвонил. Денег на лекарство перевёл — и отбыл, словно и не было его. Не навестил, не спросил, как мать поживает. Свои, видишь ли, заботы у него — горюшко не ждёт. «Чем я помогу, коли приеду?» — бросил он кому-то из родни. Деньги, видать, по его разумению, и есть вся забота сыновья.
А вот дальняя родня не оставляет Аграфену. То лекарства нужные достанут, то у лекарей всё про здоровье её выспросят, чтобы знать, как помочь. Только их участие и держит старушку в эти чёрные дни.
И думается мне порой: где мы, матери, спотыкаемся, коли дети так с нами обходятся? Ведь неспроста говорится: каково семя, таково и племя. Всё, что в детях есть, — от нас идёт. Примешься холодом да обидами ребёнка кормить — не жди в старости тепла.
Верю твёрдо: нет детей плохих, есть родители, что пример не тот подали. Хочешь, чтобы сын или дочь в почёте тебя держали — сам покажи, как это делается. Видел бы Григорий, как мать за своей матерью в немощи ухаживала — иное бы понял. Да только Аграфена когда-то сама от матери отвернулась, вот и сын её дорожкой той же пошёл.
Жизнь — что круг: что посеял, то и пожнёшь. И хоть горько это признавать, но правда в том есть. Лежит теперь Аграфена в больнице, чужими людьми окружённая, а родной кровиночки рядом нет. Пожинает, что посеяла. Может, хоть теперь задумается — и ей, и всем нам урок.