Когда-то, давным-давно, автобус застыл на перекрёстке в самом сердце Ярославля, и в тот миг Пётр разглядел её губы. Девушка смахнула с рукава пушинку одуванчика, и это движение, лёгкое, как поцелуй ветра, пронзило его, будто луч солнца в тёмной горнице.
— Ты будешь моей женой, — вырвалось у него, хоть сам не мог понять, отчего в её карих очах вдруг отразилась вся его судьба.
Она медленно обернулась, взгляд её был не испуган, но холоден — будто оценивала не человека, а потрескавшуюся икону.
— Вы не в себе.
— Я стану лучшим мужем. Соглашайся.
Она рассмеялась, обнажив зубки, чуть неровные, но милые.
— С чего бы? Я вас не знаю.
— Тогда познакомимся. Увидимся ещё, — театрально склонил он голову, не дав ей отказать. — Пётр Ильич, инженер путей сообщения. Чести́нкиной честь имею.
— Светлана, — ответила она, словно сквозь сон. — Пишу иконы. Может, когда-нибудь и прославлюсь.
— Идеальный союз: руки и душа, — улыбнулся он. — Будем дополнять друг друга.
— Нет, благодарю, — отрезала она. — Я и так цельная.
— Вот за это тебя и полюбил, — сердце его забилось чаще. — Жду завтра в восемь у фонтана в парке. Обещаю вечер, который не забудешь.
Светлане он не понравился. Идти не собиралась. Но утром, похваставшись подруге, рассказала, как незнакомец предложил ей руку и сердце, суля вечную любовь.
— И ты отказалась? — ахнула подруга. — Да ты с ума сошла! Когда кто-то влюбляется с первого взгляда — грех не воспользоваться. Может, он купец! Погуляла бы на его деньги.
— Он ждёт меня сегодня, — пожала плечами Светлана. — Хочешь, пойдём вместе? Проверим, сколь щедр. А то одной скучно — боюсь, зануда.
— Идём!
Но одним вечером дело не кончилось. Пётр прилип к ним, как тень. Не жалел ни гроша, ни времени на двух иконописок из училища. Знал, чего хотят юные девицы: билеты в театр, пряники в трактире, дорогие краски да кисти из белки. Он, инженер с десятилетним стажем, служил в конторе, что строила мосты, и мог себе это позволить.
Светлана не скрывала равнодушия. Говорила прямо, что гуляет с ним от скуки, пока не встретит настоящую любовь. В ком-нибудь другом. Словом, оказывала милость.
Пётр смотрел на неё, как на капризное дитя, и после каждой встречи повторял:
— Ты станешь моей женой.
Она смеялась в ответ. Кому нужна жена, что заглядывается на других? Но Пётр не отступал. Он не ухаживал — он осаждал.
Встречал после уроков, водил в галереи, дарил кольца, запоминал её привычки. Вычислял ухажёров и «убирал» их (одного «случайно» поколотили в переулке). Звонил её матери: «Ваша дочь достойна лучшего, чем эти мальчишки».
Светлана злилась, кричала, что она не его собственность и что нынче иные времена. Назло встречалась с ровесниками. Один паренёк с курса ей нравился, но беден был. Студент-богослов из знатной семьи смотрел свысока. Скрипач с соседней улицы любил страстно, но через неделю бегал за другой.
После каждого разочарования Пётр являлся, как призрак:
— Говорил же, они тебе не пара.
Мать быстро перешла на его сторону. Когда Светлана бунтовала и рвала связи, вздыхала: «Зря упрямишься. Брак — не про страсть. Он тебя любит, а с таким мужем не пропадёшь».
— Сегодня цыгане поют, — протягивал он билеты в клуб, когда она собиралась на свидание с новым поклонником.
— Он тебя недостоин, — говорил он через неделю, когда тот поклонник исчезал.
Светлана не спрашивала, как он это устроил. Втайне её трогала его одержимость — будто в старинном романе, где героиня стоит того, чтобы за неё сражались.
— Выходи за меня, — сказал он в сотый раз, протягивая ветку черёмухи, её любимой. — Мне дали землю, построим дом, у тебя будет мастерская.
— Я не люблю тебя, — выдохнула она. — Не могу. Прости.
— Ты ещё не пробовала. Я стану таким, чтобы ты полюбила.
Она вдруг почувствовала усталость — не от него, а от себя. От поисков того, кого, как начала подозревать к двадцати шести годам, просто нет. Все «варианты» рассыпались, как песок. Может, мать права, и пора смириться?
— Ладно, — сказала она. Лицо его вспыхнуло, будто узрел он свет в конце тоннеля.
Он был идеальным мужем. Дарил цветы, не упрекал, мастерил полки, чинил дом по её чертежам, носил на руках перед гостями. Но спальня стала долгом («Иди ко мне, родная, соскучился»). Детей не было.
Светлана не жила. Она терпела его любовь. Не могла привыкнуть к внезапным поцелуям в затылок, когда резала свёклу.
Подруги завидовали, а ей хотелось кричать: «Заберите его!» Их брак был как сцена, где она играла роль счастливой жены.
Они не ссорились — не из-за чего. Однажды Светлана швырнула в стену статуэтку, подаренную свекровью. Пётр даже глазом не моргнул:
— Ничего, родная, склеим.
Она поняла: он её не отпустит. Купила билет на поезд, собрала узелок. Но Пётр принёс сиамского котёнка, о котором она мечтала:
— Ты такая печальная… Может, он развеселит?
Светлана осталась.
Билет он нашёл годы спустя, в книге. Всё понял. За ужином спросил:
— Поч ты всё ещё со мной? Если хочешь уйти — не держу.
— Потому что… — она подбирала слова, — одиночество страшнее.
Пётр улыбнулся, приняв это за любовь.
Но Светлана знала правду: она привыкла к его заботе и боялась, что он — единственный, кто способен её любить.