Вначале был грохот. Такой, что в ушах зазвенело, будто грузовик врезался прямо в стену дома на углу Тверской улицы. Анфиса выронила миску с фаршем, стекло со звоном разлетелось по кафельному полу, кошка взметнулась, словно птица, и юркнула под стол. А потом наступила тишина. Не обычная — с шумом улицы и шагами соседей, — а мёртвая, глухая, как в старых подвалах времён войны. Даже холодильник умолк. Даже часы на стене будто замерли.
Анфиса застыла на месте, руки по локоть в фарше, и на секунду забыла, как дышать. Только спустя мгновение, когда сердце перестало сжимать горло, она поняла: это не землетрясение, не взрыв, не машина. Это снова Николай Семёнович с седьмого этажа упал. Пожилой, одинокий, странный. Она давно замечала, что он стал пошатываться, как пустой горшок на краю подоконника.
Не раздумывая, прикусив губу до крови, она рванула вверх по лестнице. Сердце колотилось, как барабан. Седьмой этаж — прямо над ней. Он жил здесь давно, ещё с девяностых. После смерти жены превратился в тень — ходил медленно, почти не разговаривал. Только старая пластинка крутилась у него по утрам. И запах — что-то аптечное, мазь или бальзам. Иногда он сидел на балконе в халате и смотрел вниз, будто ждал, что кто-то поднимется к нему.
Они почти не здоровались. Она — от равнодушия, он — словно не замечал её вовсе. В их подъезде люди узнавали друг друга по шагам, по скрипу дверей, по запаху борща из квартир. Но не по именам. Не по голосам.
Дверь была приоткрыта. Она знала, что так и будет: Николай Семёнович всегда оставлял её на случай… на случай вроде этого. Она ворвалась в квартиру, и всё оказалось именно так, как она боялась.
Он лежал в коридоре. В клетчатой рубашке и выцветших спортивных штанах. Рядом валялась трость, разбитая кружка. Лицо серое, губы сжаты в ниточку. На лбу блестели капли пота.
— Николай Семёнович! — Анфиса присела рядом. — Вы меня слышите?
Он чуть приоткрыл глаза. Дышал тяжело, как будто карабкался в гору.
— Это я… Анфиса. С шестого. Сейчас вызову скорую…
— Не надо, — прохрипел он. — Просто… помоги подняться.
— Да вы что, у вас что-то болит? Рука? Нога?
— Нет. Просто… нет сил. Принеси стул. Белый. В ванной.
— Может, всё-таки врача?
Он посмотрел на неё резко, неожиданно твёрдо:
— Нет. Хватит с меня позора. Пусть хоть соседи не увидят старика в пыльном коридоре.
Она принесла стул. Он опирался на неё, на трость, поднимался медленно, с трудом, но сам. Когда сел, выдохнул так, будто выгнал из себя весь стыд.
— Спасибо… Ты ведь не обязана была…
— Знаю, — ответила она после паузы. — Но я останусь. Ненадолго.
Он не стал спорить.
И она осталась.
На день. Потом на неделю. А потом — на всё лето.
Мыла полы, варила кашу, выносила мусор. Он почти не разговаривал. Иногда просто смотрел в окно, будто ждал кого-то, кто уже не придёт. Иногда спал в кресле, с тростью на коленях, будто сторожил прошлое.
Анфиса ходила по его квартире на цыпочках. Как в музее. Возвращаясь домой, не чувствовала там ничего своего — будто жила этажом выше. Свою квартиру она словно сдала внаём без собственного разрешения.
Её уволили весной. Сокращение. Бухгалтерию закрыли. Искать работу было бессмысленно — город маленький, вакансий нет. Муж исчез пятнадцать лет назад. Сначала пил, потом пропал. Сын служил в армии, далеко. Писал редко. И никому, по большому счёту, она не была нужна. К этому она привыкла. Привыкла быть тихой. Привыкла к одиночеству, как к старому креслу: скрипит, но выкинуть жалко.
И вдруг — он.
Николай Семёнович. Его квартира. Его пластинки. Его тяжёлое дыхание.
Через неделю он начал говорить. Сначала — о музыке. Потом — о войне. О жене — Галине. Встретил её в Новосибирске. Она пела в хоре. Он был в военной форме.
— Сказала, что я похож на моль с погонами. Я тогда обиделся. А потом уже не мог оторваться. Всё вместе — дети, дачи, трудовые книжки. А потом её сердце. У неё. А я остался.
Он говорил, она слушала. Иногда он сердился — выхватывал из рук ложку:
— Не так! Она делала по-другому! — и замолкал. Она обижалась. Уходила. Но возвращалась.
Потому что чувствовала — он ждёт.
А может, и она тоже.
Однажды он сказал:
— У тебя голос дрожит, когда злишься. И в самом конце — будто воздуха не хватает. У Гали так было. Всё делала вид, что крепкая. А внутри — ломалась.
Она не ответила. Потому что это была правда.
В августе он стал угасать. Почти не ел. Пил воду по глотку. Сидел в кресле, укутанный в плед, смотрел в угол комнаты, будто знал, откуда должен прийти кто-то важный.
Он попросил:
— Принеси альбом. Тот, за книгами. Найди страницу с розой.
Она нашла. Между фотографиями лежала старая открытка. Женский, округлый почерк. Выцветшие чернила.
«Коля, не забудь полить герань. И вынь батарейки из пульта, а то сядут».
Он слушал, пока она читала. Не слова — её голос. Закрыл не глаза — душу.
Он уснул. И больше не проснулся.
Сын приехал в сентябре. Анфиса встретила его у подъезда. Простая футболка, лицо — усталое, но спокойное.
— Вы были с ним? — спросил он.
— Всё лето, — ответила она.
Он обнял её. Тихо. Без слов.
— Вы… кто ему?
Она хотела сказать «соседка». Или «просто помогала».
Но вдруг выдохнула:
— Я была рядом.
Он кивнул.
И этого оказалось достаточно.