Сначала был грохот. Такой, будто в стену дома на углу Первомайской врезался КамАЗ. Светлана выронила миску с котлетным фаршем, стекляшка со звоном разбилась о кафель, а рыжий кот Васька взметнулся к потолку и шмыгнул под диван. Потом — тишина. Не та, что бывает вечером, с уличным гулом и топотом детей во дворе, а мертвая, глухая, как в бомбоубежище. Даже холодильник перестал гудеть. Даже часы-ходики на кухне замерли.
Света застыла с руками в липком фарше, забыв дышать. Только когда сердце перестало колотиться о ребра, она поняла — не война, не землетрясение. Это опять упал Петр Семёнович с пятого этажа. Старый, одинокий, странный. Она уже замечала, как он пошатывается, точно тополь на ветру.
Не раздумывая, прикусив губу, она рванула по лестнице вверх. Пятый этаж — как раз над её квартирой. Он жил здесь с советских времен. После смерти жены стал призраком — ходил тихо, почти не разговаривал. Только пластинки Утёсова по утрам скрипели у него в комнате. Да еще запах — то ли камфорное масло, то ли какие-то мази. Иногда он выходил на балкон в застиранной пижаме и смотрел вниз, будто ждал кого-то.
Они почти не здоровались. Она — потому что всем было плевать, он — будто вообще не замечал людей. В их доме знали друг друга по звукам: кто как кашляет по ночам, у кого дверь скрипит, кто жарит по утрам котлеты. Но не по именам.
Дверь была приоткрыта. Она знала — Петр Семёнович всегда оставлял её так… на всякий случай. Влетев внутрь, она увидела то, чего боялась.
Он лежал в прихожей. В клетчатой рубашке и вытянутых спортивных штанах. Рядом — разбитая рюмка и трость. Лицо землистое, губы белые. На лбу испарина.
— Петр Семёнович! — Света рухнула на колени. — Вы меня слышите?
Он едва приоткрыл глаза. Дышал тяжело, будто тащил на спине мешок картошки.
— Я… Света. С четвертого. Сейчас вызову скорую…
— Не надо, — прохрипел. — Просто… помоги встать.
— Да вы шутите! Вам плохо, может, руку сломал?
— Нет. Просто… ноги не слушаются. Принеси табуретку. Из кухни.
— Может, все-таки врача?
Он резко посмотрел на неё:
— Хватит с меня позора. Пусть хоть соседи не видят, как старик валяется.
Она притащила табурет. Он опирался на неё, на трость, поднимался медленно, кряхтя, но сам. Усевшись, выдохнул, будто вытолкнул из себя весь стыд.
— Спасибо… Тебя же я не просил…
— Знаю, — сказала она после паузы. — Но я останусь. Ненадолго.
Он не стал спорить.
И она осталась.
На день. На неделю. На всё лето.
Мыла полы, варила манную кашу, выбрасывала пустые пузырьки из-под лекарств. Он почти не разговаривал. Иногда просто смотрел в окно, будто ждал того, кто уже никогда не придет. Иногда засыпал в кресле с тростью на коленях, словно сторожил свои воспоминания.
Света ходила по его квартире, как по музею. Возвращаясь домой, не чувствовала там ничего родного — будто жила этажом выше. Свою квартиру она словно сдала в аренду самой себе.
Её уволили весной. Сокращение. Бухгалтерию закрыли. Искать работу — бесполезно, городок маленький, везде свои. Муж — сгинул десять лет назад. Сначала пил, потом исчез. Сын — на срочной, где-то под Хабаровском. Писал редко. Да и кому она, в сущности, была нужна? Она привыкла. Привыкла быть незаметной. Привыкла к одиночеству, как к старому дивану — неудобно, но выкинуть жалко.
И вдруг — он.
Петр Семёнович. Его квартира. Его пластинки. Его прерывистое дыхание.
Через неделю он заговорил. Сначала — о музыке. Потом — о войне. О жене — Нине. Познакомились в Новосибирске. Она пела в хоре. Он был в военной форме.
— Сказала, что я похож на мокрую ворону. Я тогда дуться начал. А потом… не мог без неё. Вместе — дети, огород, пенсия. А потом у неё сердце. А я остался.
Он говорил, она слушала. Иногда он злился — выхватывал у неё ложку:
— Не так! Нина по-другому делала! — и замолкал. Она обижалась. Уходила. Но возвращалась.
Потому что чувствовала — он ждёт.
А может, и она тоже.
Однажды он сказал:
— У тебя голос ломается, когда злишься. В самом конце — будто не хватает дыхания. У Нины так было. Всё из себя крепкая, а внутри…
Она промолчала. Потому что это была правда.
В августе он стал угасать. Почти не ел. Пил воду глотками. Сидел в кресле, кутался в плед, смотрел в угол, будто знал, откуда должно прийти что-то важное.
Попросил:
— Принеси альбом. Тот, за шкафом. Найди страницу с тюльпанами.
Она нашла. Между фото — потрёпанная открытка. Женский почерк, выцветшие чернила.
Петя, не забудь полить фиалки. И вынь батарейки из телефона, а то сядут.
Он слушал. Не слова — её голос. Закрыл не глаза — сердце.
Уснул. И не проснулся.
Сын приехал в сентябре. Света встретила его во дворе. Простая кофта, лицо — уставшее, но без слёз.
— Вы были с ним? — спросил он.
— Всё лето, — ответила она.
Он обнял её. Тихо. Без лишних слов.
— Вы… кем ему были?
Она хотела сказать «соседка». Или «просто заходила».
Но выдохнула:
— Я была рядом.
Он кивнул.
Этого хватило.