**Дневник.**
Стоял у окна в своей квартире в Рязани, наблюдал, как по утренней улице спешат школьники. Одни — в тёплых куртках, другие — упрямо щеголяли с голыми щиколотками, несмотря на мороз. Ветер пробирал до костей, но дети будто его не замечали. Хмыкнул — почти с завистью. Сделал глоток кофе. Горький. Заметил слишком поздно, но идти на кухню уже не хотелось. Руки слегка дрожали. Возраст? Давление? Или просто привычка оставаться наедине с собой.
На телефоне мигал пропущенный звонок — сын. Знаю, надо перезвонить. Если не сейчас, вечером услышу в трубке: «Опять ты занят, как всегда». А я не занят. Просто не знаю, о чём говорить. Ему уже за тридцать, взрослый мужчина. А наши разговоры — словно переговоры, где каждое слово взвешено, как на весах. Сухо. Осторожно. Без эмоций. Всё важное давно похоронено под слоями обид и невысказанных слов. Иногда даже репетирую заранее. Но в итоге всё сводится к банальному: «Как дела на работе?»
Натянул потрёпанное пальто, сунул руки в старые вязаные варежки — смешные, но тёплые. Вышел. Мороз ударил по лицу, будто оплеуха. Воздух пах углём и свежим хлебом — из той палатки, что всегда торгует у продуктового. Под ногами хруст, будто весь город покрыт тонким льдом. На углу бабушка продавала пирожки — фургончик, приоткрытая дверца, внутри — пар и аромат жареного теста. Вспомнил: раньше покупал такие для Натальи. Горячие, с вишней. Она морщилась, когда сок тек по пальцам, смеялась — искренне, звонко. Потом перестала. Смеяться. Ждать. Быть рядом.
Теперь она в Питере. Новый муж, другая работа, другая жизнь. Звонит по праздникам. Голос — сухой, словно опавшие листья. Ни интонации, ни тепла. Всегда улавливал в нём настороженность. Будто проверяла — всё ли ещё я там, где она меня оставила. Или, наоборот, надеялась, что меня там больше нет.
Свернул к парку. Живу здесь больше двадцати лет. Район изменился — дома выросли, дворы чужие. Соседи — новые. Только воспоминания остались на прежних местах. Вот скамейка, где я держал Наталью за руку в девяносто девятом. Вот бордюр, на котором сидел, когда узнал о смерти матери. Всё на месте. Только людей нет.
У фонтана — девушка. Юная. Курит. Волосы растрёпаны, взгляд тревожный. Словно ждёт кого-то, но не уверена, что он придёт. Рядом — сумка и свёрнутый плед. Почти прошёл мимо, но вдруг встретился с её взглядом. И в нём было столько… одиночества, что невольно остановился.
— Извините, — тихо сказала она. — Вы здесь живёте?
— Можно сказать и так, — ответил. — А вы?
— Жду человека. Должен был прийти. Но, кажется, не придёт.
Голос ровный, но дрожит.
— Можно посидеть с вами пять минут? Неловко просить, но…
— Ничего неловкого, — сел рядом. — Иногда рядом просто должен быть кто-то. Без разницы кто.
Молчали.
Она затушила сигарету о край урны, сжала руки между коленями.
— Мы расстались год назад. Он тогда сказал: «Может, ещё поговорим». Вчера написал, назначил встречу. Здесь. На десять. Сейчас — уже одиннадцать.
— Люди редко приходят, когда обещают. Особенно если думают, что всё уже сказали. Иногда встреча — просто тихое прощание.
— А вы… ждали кого-нибудь? — спросила.
Помолчал, глядя на заиндевевшие деревья.
— Всю жизнь. Сначала — мать. Потом — жену. Потом — самого себя. Иногда ждёшь, не зная кого. Надеешься, что придёт кто-то и скажет: «Я понимаю». А приходит тишина. Или… совсем другой человек.
Она не уточняла. Я не объяснял.
Просто сидели. Пять минут. Десять.
Потом она поднялась:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что были. Просто — были.
Ушла. Я остался. Посмотрел на пустую скамью. Достал телефон.
**«Сын»**
Набрал.
Он ответил сразу:
— Пап, что-то случилось?
— Нет. Просто… Может, в субботу в парк сходим? Просто так.
Пауза.
— Давай, — сказал он. — Я хотел предложить то же самое.
Положил трубку. Встал. Смотрел, как следы на снегу уходят вдаль. Вдох. Выдох.
Пошёл.
Осторожно.
Чтобы не пропустить главное.