Последняя минута
Игорь Сергеевич стоял у окна своей хрущёвки в Екатеринбурге и наблюдал, как по утрам по улице торопятся школьники. Кто-то — в пуховике до пят, кто-то — в рваных джинсах, демонстрируя голые щиколотки, будто на улице не минус двадцать, а бодрящие +5. Ветер сквозь щели в раме напоминал, что зима — не шутка, но дети, похоже, этого не замечали. Он хмыкнул — то ли с завистью, то ли с усталой иронией. Сделал глоток кофе. Перестоял. Горько. Заметил слишком поздно, но идти на кухню за новой порцией было лень. Руки слегка дрожали. То ли возраст, то ли давление. А может, просто жизнь.
На телефоне моргал пропущенный звонок — от сына. Игорь знал: надо перезвонить. Иначе вечером услышит в трубке: «Опять ты занят, как всегда». А он не был занят. Просто не знал, о чём говорить. Сыну — тридцать два, взрослый мужик, а их разговоры — как переговоры двух дипломатов после скандального саммита. Коротко. Сухо. Никаких лишних слов. Всё важное давно закопали под слоем невысказанного. Он даже пробовал репетировать диалоги в голове, но в итоге всё сводилось к банальному: «Ну, как дела?»
Натянул потрёпанное пальто, надел варежки — тёплые, хоть и похожие на те, что вязала бабушка в девяностых. Вышел. Холод ударил по лицу, словно оплеуха. Воздух пах углём из соседней котельной и свежим хлебом из ларька у подъезда. Тротуар — как каток. На углу тётя Люда продавала пирожки из своего раздолбанного фургончика: пар, запах дрожжей и жареного масла. Он вдруг вспомнил, как покупал такие же для Кати. С вишней. Она морщилась, когда сок вытекал на пальцы, но смеялась — искренне, по-детски. А потом перестала. Смеяться. Ждать. Быть рядом.
Теперь она жила в Питере. Новый муж, новая квартира, новая жизнь. Звонила раз в полгода. Голос — ровный, как линолеум. Ни эмоций, ни намёка на прошлое. Иногда ему казалось, что она звонит просто проверить: на месте ли он? Или, наоборот, надеется, что его там уже нет.
Свернул в парк. Жил здесь больше двадцати лет. Всё изменилось — дома выше, лица незнакомые. Только память цеплялась за старые места. Вот скамейка, на которой они сидели с Катей в девяносто восьмом. Вот бордюр, где он узнал о смерти матери. Всё на своих местах. Только людей нет.
У фонтана сидела девушка. Курила. Волосы ветер трепал, как старую газету. Рядом — сумка и свёрнутый плед. Смотрела куда-то вдаль, словно ждала кого-то, но уже не верила, что он придёт. Игорь собирался пройти мимо, но встретился с ней взглядом — и в нём было столько тоски, что он невольно остановился.
— Извините, — тихо сказала она. — Вы тут живёте?
— Можно и так сказать, — ответил он. — А вы?
— Жду человека. Должен был прийти. Но, кажется, передумал.
Голос её был ровным, но дрожал на последних словах.
— Можно посидеть с вами? — неожиданно для себя спросил он. — Просто… не хочется идти одному.
— Ну, — она махнула рукой. — Садитесь. Всё равно тут место свободное.
Они молчали.
Она потушила сигарету и сжала руки между коленями.
— Год назад расстались. Сказал: «Может, ещё поговорим». Вчера написал — назначил встречу. На десять. Сейчас уже одиннадцать.
— Люди редко приходят, когда обещают, — сказал Игорь. — Особенно если им кажется, что всё уже сказано. Иногда «давай встретимся» — это просто способ попрощаться без лишних слов.
— А вы… долго ждали кого-нибудь? — спросила она.
Он посмотрел на заиндевевшие деревья.
— Всю жизнь. Сначала — мать. Потом — жену. Потом — себя. Иногда ждёшь просто кого-то, кто скажет: «Я понимаю». А приходит либо тишина, либо совсем другой человек.
Она не стала уточнять. Он — не объяснял.
Просидели так минут десять. Потом она встала.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что посидели. Иногда важно просто не быть одной.
Она ушла. Он остался. Достал телефон.
«Сын».
Набрал.
— Пап? Ты звонил?
— Да. Слушай… Может, в субботу в парк сходим? Просто так. Поговорим.
Пауза.
— Давай, — ответил сын. — Я сам хотел предложить.
Игорь положил трубку. Встал. Посмотрел на следы на снегу — её, свои. Вдохнул.
И пошёл.
Медленно.
Чтобы не пропустить то, что действительно важно.