Последний миг
Иван Петрович стоял у окна своей квартиры в Перми и наблюдал, как по заснеженной улице торопятся школьники. Кто-то — в тёплых дублёнках, кто-то — в куртках нараспашку, будто не замечая тридцатиградусного мороза. Стекла дрожали от ветра, но дети словно не чувствовали холода. Он усмехнулся — почти с досадой. Сделал глоток кофе. Перегоревший. Понял слишком поздно, но идти на кухню переваривать не хотелось. Руки слегка тряслись. Годы. Или пустота.
На телефоне мигал пропущенный звонок — от сына. Иван Петрович знал: надо перезвонить. Если не сейчас, то вечером услышит в трубке: «Опять тебе некогда». А некогда не было. Просто не находилось слов. Сыну — за тридцать, солидный мужчина. А их разговоры — будто переговоры двух дипломатов после скандала. Сухо. Осторожно. Издали. Всё важное давно заросло бурьяном невысказанного. Он даже пытался придумывать темы заранее. Но всё равно выходило одно и то же: «Как дела на работе?»
Надел потёртое пальто, взял вязаные варежки — тёплые, хоть и нелепые. Вышел. Мороз ударил по лицу, как кнут. Воздух пах гарью и свежим хлебом — из той палатки, что каждое утро ставили у перекрёстка. Под ногами хрустело — будто весь город покрыт тонким льдом. У остановки торговали пирожками — из фургона валил пар, сладкий и маслянистый. Он вспомнил: когда-то покупал такие же для Татьяны. С вишнёвой начинкой. Она обожала вишню, морщилась, когда ягода обжигала губы. Смеялась тогда — искренне. А потом перестала. И смеяться, и ждать, и, кажется, любить его.
Теперь она жила в Ярославле. Новый муж, новая семья, другая жизнь. Звонила по праздникам. Голос — как сухой лист. Ни трепета, ни тепла. В её словах всегда слышалась настороженность. Будто она проверяла — на месте ли он, где она его оставила. Или, наоборот, надеялась, что его там уже нет.
Он свернул к скверу. Жил здесь больше двадцати лет. Всё изменилось — дома выросли, дворы стали чужими. Соседи — другие. Лишь воспоминания оставались нетронутыми. Вот лавочка, где он в девяносто девятом впервые обнял Татьяну. Вот бордюр, на котором сидел, узнав о смерти матери. Всё на месте. Только людей — нет.
У заледеневшего фонтана — девушка. Юная. Курила. Волосы в беспорядке, взгляд потерянный. Словно ждала кого-то, но уже не верила. Рядом — сумка и свёрнутый плед. Иван Петрович уже прошёл мимо, но вдруг встретил её взгляд. И в нём было столько… пустоты, что он невольно остановился.
— Извините, — тихо сказала она. — Вы здесь живёте?
— Можно сказать и так, — кивнул он. — А вы?
— Жду человека. Должен был прийти. Но, видимо, не придёт.
Голос её был ровным, почти безэмоциональным. Но пальцы сжимали сигарету так, будто она пыталась её сломать.
— Можно посидеть с вами? Мне… неловко одной. Знаю, звучит глупо.
— Ничего глупого, — Иван Петрович присел рядом. — Иногда важно, чтобы просто кто-то был рядом. Не важно кто.
Они молчали.
Она потушила окурок о край урны и сжала руки между коленями.
— Мы расстались год назад. Он тогда сказал: «Может, ещё увидимся». Вчера написал, назначил встречу. Здесь. В десять. Сейчас — полдень.
— Люди редко приходят, когда обещают. Особенно если уверены, что всё уже сказали. Иногда встреча — просто способ попрощаться. Без слов.
— А вы… ждали кого-нибудь? — спросила она.
Он не ответил сразу. Смотрел на деревья, покрытые инеем, на пустынный сквер.
— Всю жизнь, — проговорил наконец. — Сначала — мать. Потом — жену. Потом — самого себя. Иногда ждёшь, не зная кого. Надеешься, что появится кто-то, кто скажет: «Я понимаю». Но приходит только тишина. Или… совсем чужой человек.
Она не уточнила, о ком он. Он — не объяснил.
Они просто сидели. Минуту. Пять. Десять.
Потом она встала:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что были рядом. Хотя бы так.
Она ушла. Он остался. Посмотрел на оставленный ею след на снегу. Потом достал телефон.
«Сын»
Набрал.
Тот ответил сразу:
— Пап, ты звонил?
— Да. Я… подумал. Может, в воскресенье в сквер? Просто так. Поговорим.
Пауза.
— Да, — сын будто выдохнул. — Я сам хотел предложить.
Иван Петрович положил трубку. Медленно поднялся. Смотрел, как снег запоминает её шаги. Вдохнул. Выдохнул.
И пошёл.
Осторожно.
Чтобы не пропустить то, что ещё можно исправить.