СМУЧАЛО МЕНЯ ЭТО…
Помятый листок лежал в её столе — рядом с заявлением на увольнение. В груди защемило: словно эта бумага ждала меня специально.
Я взял его, и память вернула меня в детство. В Нижнем Новгороде мы с пацанами играли в разведчиков, писали «невидимые» письма лимонным соком, а потом читали, поднеся к лампе. С Ингой мы как-то вспоминали об этом за чаем, смеясь над глупостями…
Я не мог дождаться конца рабочего дня. Ворвался домой, как угорелый. Сердце колотилось — не от страха, а от жуткого предчувствия. Включил конфорку, поднёс листок к огню… и буквы проступили. Как тогда, в детстве. Только теперь это была жестокая, взрослая правда.
*«Если ты это читаешь, значит, я не ошиблась. Ты вспомнил и догадался. Всё могло быть иначе. Но знай — когда ты унижал меня, ты убил во мне всё, что я к тебе испытывала. Тебе нравилось надо мной издеваться? Возможно. Может, это всё, на что ты способен.
Тебя когда-то сломали — и теперь ты ломаешь тех, кто слабее. Думаешь, я не могла ответить? Могла. Но тогда я перестала бы быть собой.
Можно победить в битве, но проиграть войну. Не ищи меня. Прощай. — И.»*
Я сидел, сжимая этот листок, не в силах пошевелиться. Почему? Почему я её так ненавидел… и так безумно любил?
Она появилась в офисе внезапно. Вошла — и будто солнце ворвалось в комнату. Унылый кабинет на пятом этаже старого здания в Екатеринбурге вдруг наполнился запахом леса после дождя и светом утра.
Она не была красавицей — нет, не модель. Но в ней было что-то, что сводило меня с ума. Я, видавший всяких — дерзких, ярких, гламурных, — вдруг потерял почву под ногами. Всё, что раньше заводило, перестало работать.
Я привык к вниманию женщин, к играм. Блондинки, шатенки, рыжие — все эти типажи легко появлялись и исчезали. Ужины, цветы, короткие романы, и снова свобода. Я выбирал. Я контролировал. Я не просил — я брал.
Но Инга…
Мне хотелось прижаться к её коленям, вдыхать её запах, трогать эти пепельные волосы, чувствовать тепло её кожи, слушать её смех, замечать, как она кусает губу, когда волнуется.
Она работала под моим началом — в прямом и переносном смысле. Не звёздная сотрудница, но если дать ей сложное задание — оно будет выполнено. Чётко, в срок, без лишних слов.
Я начал получать странное удовольствие, когда мог на неё накричать. Будто само её присутствие оправдывало мою жестокость. Она сжималась, становилась хрупкой — и в эти моменты я чувствовал себя всесильным. Если бы она заплакала… если бы сломалась. Я бы пожалел. Может, даже изменился бы.
Но она держалась. Молча. Без слёз. Без жалоб. И это бесило ещё сильнее. Я пытался привлечь внимание: оставлял конфеты, дарил безделушки. Комплименты с подковыркой. Взгляды, намёки. Она всё понимала — я это видел. И знал, что и ей не всё равно.
Порой казалось, если я просто дотронусь до её руки — время остановится. Однажды я решился. Обнял. Легко. Почти нежно. А она… отпрянула. Посмотрела в глаза. Без слов. Без слёз.
Это было хуже пощёчины.
Она была мне ровней. Но я не мог этого признать. Мне нужно было чувствовать власть. Я не мог позволить себе быть слабым. Не перед ней.
Я следил за ней. Как она решает задачи. Как держится в стрессовых ситуациях. Коллеги тоже заглядывались на неё. Слишком. Кто-то даже попробовал пригласить её в ресторан. Я видел. И внутри всё кипело от бешенства.
Я демонстративно фальшиво ревновал. Громко говорил по телефону с другими. Смеялся, заигрывал — специально при ней. А она? Ни реакции. Ни взгляда.
Я был уверен — нет, я *знал*, что она тоже что-то чувствует. Должно было быть! Я это ощущал каждой клеткой. Я верил, что она никуда не денется. Что будет терпеть. Что сдастся.
А она просто ушла. Без драм. Без прощальных сцен.
В пятницу её не было на работе. Телефон не отвечал. Почта — заблокирована. Проект, который она вела, остался незаконченным. Я оказался в дурацком положении. Перед начальством. Перед собой.
Она исчезла. Как туман. Как дым. Та самая — недоступная, не моя.
А я думал — так не бывает. Думал, что всё под контролем. Что можно всё исправить, переломать, переиграть.
Я ошибался.
Оказывается, и так бывает.