«Негодный» отец
С самого детства наша жизнь с мамой вращалась по замкнутому кругу. Рано утром она уходила подметать дворы в нашем районе Екатеринбурга, а к обеду возвращалась с дрожащими пальцами, сжимающими бутылку дешёвого портвейна. К восьми вечера она уже спала — пьяная, измотанная, храпя за тонкой дверью своей комнаты.
Хорошо хоть комнаты у нас были отдельные. Я хоть могла делать уроки в тишине.
Иногда мама не пила. Тогда мы вместе убирались, пекли блины, смеялись. Я обожала эти редкие моменты. Мне казалось: если я буду вести себя идеально, таких дней станет больше. Но утро наступало — и всё повторялось: снова бутылка, пустые глаза, тяжёлое молчание.
Когда мне было три, всё было иначе. Мама работала в гастрономе, а папа водил трамвай. Помню лето: мы гуляли в парке, жара стояла такая, что резиновые подошвы прилипали к асфальту. Папа купил нам эскимо. Его мороженое вдруг упало — и тут же было проглочено огромным лохматым псом. Мы смеялись так, что слезы текли по щекам. Мама тогда отломила ему кусочек от своего.
А потом всё рухнуло. В нашу квартиру постучали — и принесли весть: папа погиб. Трамвай сошёл с рельсов, и он, спасая пассажиров, вывел его на пустой путь, приняв удар на себя.
После этого мама сломалась. Запила. Потеряла работу. Стала дворником. Жизнь превратилась в выживание.
Когда мне исполнилось четырнадцать, появился он — дядя Вова. Красивый, трезвый. Я не понимала, что он нашёл в маме — хотя она ещё держалась, стройная, лицо не совсем опухшее. Позже выяснилось: ему просто негде было жить.
Но его появление подействовало на маму, как живая вода. Она почти перестала пить, готовила, улыбалась. Заботы от него было мало, но хоть не буянил, не бил. Хорошо и так.
Через полгода мама сказала, что ждёт ребёнка. И почему-то решение, оставлять или нет, оставила за мной. Я ликовала. Надеялась, что малыш окончательно вернёт её к жизни. Мечтала, как буду качать коляску, как у меня появится сестрёнка. Почему-то была уверена — будет девочка.
Мама слушала меня с блеском в глазах. А дядя Вова тогда вроде даже обрадовался. Сказал, что «всегда мечтал о ребёнке».
Но через две недели он изменился. Стал хмурым, молчаливым. Денег оставлял всё меньше, приходил поздно. Мама витала в облаках и не замечала перемен. А мне было страшно.
В тот вечер маму увезли в роддом. Прошло два часа, и дядя Вова позвонил в больницу.
— Алло, как там Смирнова? Родила? Мальчик? Ладно. Что? — его голос вдруг прервался, лицо исказилось. Он бросил телефон. Сел, уставившись в стену.
— Что с мамой? — я вцепилась ему в рукав. — Говори!
Он взглянул на меня с ледяным безразличием и прошипел:
— Таня родила уродца. Мальчик неполноценный. Мне такое не надо. Я и так засиделся. У меня другая давно — не спившаяся дворничиха, а нормальная, с квартирой. Без «бракованных» детей. Передай своей мамаше, чтоб на меня не надеялась.
Он встал и начал неторопливо собирать вещи. А я стояла и смотрела, как рушится наш хрупкий мир.
— Ты… сволочь! — вырвалось у меня. — Это твой сын! Что мы теперь будем делать?! Ты не можешь нас просто бросить!
Он усмехнулся. Скривился похабно:
— А ты хорошенькая, когда злишься. Только маленькая ещё…
Я отпрянула и, дрожа, захлопнула дверь. Через час хлопнула входная. Он ушёл.
Это была самая тёмная ночь в моей жизни. Я рыдала в подушку, представляя, как мама узнаёт о предательстве. Винила себя — это я уговорила её оставить ребёнка.
Прошло девять лет. Я выросла, вышла замуж. Моя двухлетняя Леночка резвилась в гостиной. А Машенька — та самая сестрёнка — подросла в чуткую, умную девочку. Мы жили в тепле и радости.
В то воскресное утро раздался звонок. Лена и Маша наперегонки бросились открывать. Я хотела крикнуть: «Спросите, кто там!» — но не успела.
На пороге стоял небритый, сгорбленный мужик в потрёпанной куртке.
— Таня дома? — хрипнул он.
Я пригляделась — дядя Вова. Только теперь — потрёпанный, опустившийся, никому не нужный.
— Я подумал… Всё-таки мой сын. Я… решил вернуться. Отец же… Где Таня? Опять бухает?
Я смотрела на него ледяным взглядом.
— Тани здесь нет. И сына у вас нет. В роддоме тогда перепутали — сказали про чужую, Смирнову. А мама родила девочку. Здоровую. Красивую. Вот, кстати, Машенька, — я кивнула на сестру. — Ну что, Маша, нужен тебе такой «папа»?
Маша передёрнула плечами, будто от сквозняка. И спокойно ответила:
— У меня есть папа. Папа Серёжа. Самый лучший.
Она взяла Лену за руку и ушла.
— Слышали? — тихо сказала я. — Вы думали, ваше бегство нас сломает? А вышло наоборот. Мама не запила. Она подняла Машу, расцвела. Потом встретила Серёжу — доброго мужчину. Они живут неподалёку. Да, он стал нам настоящим отцом.
— Наташ, кто там? — донёсся голос мужа из кухни.
— Никто, солнышко. Просто… никто, — крикнула я в ответ.
И в тот момент, выдворяя этого человека за порог, я вдруг почувствовала — стало легче. Стало светлее. Девять лет я где-то в глубине ждала, что он появится. А теперь — точка. И никакой тени в нашем доме больше не будет.