**Дневник. До слёз… МАМА**
Маме семьдесят три. Низенькая, сгорбленная, руки вечно в работе, а во взгляде — усталость, смешанная с теплом. Она протягивает мне пакет и улыбается виновато:
— Груши, Оленька. Невзрачные, но свои. Без всякой химии. Ты же любишь? Возьми, ладно?
Я беру. Конечно беру. И ряженку тоже, потому что мама всегда «случайно оставляет» баночку, если знает, что я загляну.
— Ты ведь не сразу улетаешь? Хоть пару раз поужинаешь с нами… — добавляет она тихо, и в голосе слышится надежда.
Я сажусь в машину. Завожу мотор.
Опять куда-то несусь. Опять убегаю. Работа, переговоры, дела, города, часовые пояса, вечная спешка… Всё важно, всё горит. Заезжаю к маме только тогда, когда все остальные дела уже позади — между встречей с подругами и походом в сауну, между совещанием и рейсом в Екатеринбург.
Приезжаю не с пустыми руками — везу рыбу, сыр, конфеты. Спрашиваю, как у них с отцом дела. Слушаю вполуха, перебиваю, иногда даже с лёгкой насмешкой — ну что у них может быть важного в их-то годы? Живу где-то параллельно.
Мама обязательно скажет, что я «вечно без шапки», что шею надо беречь, что кашель — из-за «распахнутой куртки», и что я слишком много работаю. Она повторит, что жизнь, конечно, не сахар, что всё понимает, и что ничего страшного, если я редко навещаю.
А живём мы всего в сорока километрах друг от друга.
Звоню ей почти каждый день. Она рассказывает неторопливо, обстоятельно:
— На рынке помидоры опять подорожали. У твоей сестры в деревне совсем тяжело, одна со всем управляется. Петрушку после дождя заново срезать пришлось. А наш кот, Васька, глаз расцарапал — не поймём, где вляпался…
Я слушаю. Чаще — просто из вежливости.
Мне кажется, в её жизни ничего важного не происходит.
Раздражаюсь, когда она жалуется на сердце, но к врачу идти отказывается. А что я могу? Я ведь не доктор! Говорю ей: «Мама, ну сходи, пожалуйста! Я же не знаю, что тебе принимать!»
А она вдруг совсем иным голосом, тихо:
— А кому мне ещё пожаловаться, дочка, как не тебе?..
И у меня замирают пальцы на телефоне.
Потому что это правда. Потому что я — её человек. Единственный, по-настоящему родной.
И вот я, забыв про все дела, срываюсь. Несусь к ней. Без предупреждения. Без плана. Просто потому что надо.
А она — будто ждала. Уже на пороге с полотенцем. Уже жарит карасей. Отец режет арбуз, достаёт бутыль домашнего вина:
— Молодое. Только на днях перебродило, — говорит с гордостью.
Я от вина отказываюсь — за рулём. Он кивает, наливает себе. Смеёмся. Громко, от души.
Мне зябко. Накидываю мамину тёплую кофту. Она тут же спешит включить печку:
— Сейчас нагреем кухню, чтоб не замёрзла.
И я снова маленькая. Снова та девочка, у которой всё хорошо. Которую любят. Которую кормят ужином. Ради которой греют воздух в доме.
Всё вкусно. Всё тепло. Всё — настоящее.
Мама, родная…
Ты только живи.
Долго. Очень долго.
Потому что я не знаю, как это — жить, не слыша твой голос в трубке.
Потому что я не знаю, как это — без твоей кухни, где ты всегда стараешься сделать мне тепло.
Потому что, что бы ни творилось в мире, у меня должна быть точка опоры. И этой точкой всегда была ты.
Мама.
Просто будь.