До слёз… МАМА
Маме — семьдесят три. Невысокая, сгорбленная, с вечно занятыми руками и взглядом, в котором усталость смешивается с добротой. Она подаёт мне свёрток и виновато улыбается:
— Тут яблоки, Лизонька. Немного помятые, но свои. Без всякой химии. Ты ведь их любишь, да? Возьми, пожалуйста.
Я беру. Конечно беру. И простоквашу тоже беру, потому что мама всегда «случайно оставляет одну баночку», если знает, что я загляну.
— Ты же не сразу уезжаешь, ещё поужинаешь с нами разок-другой… — добавляет она тихо, с лёгкой надеждой.
Я сажусь в машину. Завожу мотор.
Опять куда-то лечу. Опять убегаю. Работа, встречи, дела, города, поезда, вечная спешка… Всё важно, всё горит. Захожу к маме только тогда, когда уже всё переделала — между кафе с подругами и походом к косметологу, между совещанием и командировкой.
Приезжаю не с пустыми руками — везу ей осетрину, колбасу, конфеты. Спрашиваю, как у них с отцом дела. Слушаю вполуха, перебиваю, порой даже с лёгкой насмешкой — ну что у них может быть нового в их-то годы? Живу своей жизнью.
Мама непременно скажет, что я «вечно без шапки», что горло надо беречь, что кашель из-за «распахнутой куртки», и что работаю я как лошадь. Она повторит, что жизнь — да, тяжёлая, и что всё понимает, и ничего страшного, что я редко бываю.
А живём мы в тридцати километрах друг от друга.
Я звоню ей почти каждый день. Она рассказывает неторопливо, обстоятельно:
— На рынке огурцы снова подорожали. А у твоей сестры в деревне нелёгко, одна с хозяйством управляется. Укроп после ливня заново собирать надо. А наш кот, Васька, лапу поранил, черти его знают, где шастал…
Я слушаю. Иногда — просто из вежливости.
Мне кажется, что в её жизни ничего интересного не происходит.
Я злюсь, когда она жалуется на давление, а к врачу идти отказывается. А я-то чем могу помочь? Я ведь не доктор! Я и так ей твержу: «Мама, ну сходи же, ну пожалуйста! Я не знаю, какие таблетки тебе пить!»
А она вдруг совсем иначе, шёпотом:
— А кому мне ещё пожаловаться, доченька, как не тебе?..
И у меня замирают пальцы на телефоне.
Потому что это правда. Потому что я — её человек. Единственный по-настоящему родной.
И вот я, бросив все дела, несусь к ней. Без предупреждения. Без плана. Просто потому что надо.
А она — будто ждала. Уже на пороге с чашкой чая. Уже ставит жарить картошку. Отец режет дыню, достаёт бутылку домашней настойки:
— Недавно настоял. На смородине, — говорит он с довольной ухмылкой.
Я от настойки отказываюсь — за рулём. Он кивает, наливает себе. Мы смеёмся. Громко, от души.
Мне прохладно. Я накидываю мамину шаль. Она тут же хлопочет у печки:
— Сейчас протоплю, чтобы не мёрзла.
И я снова маленькая. Снова — та девочка, у которой всё в порядке. Которую любят. Которую кормят ужином. Ради которой топят печь.
Всё вкусно. Всё тепло. Всё — настоящее.
Мама, родная…
Ты только живи.
Долго. Очень долго.
Потому что я не знаю, как это — жить, не слыша твой голос в трубке.
Потому что я не знаю, как это — без твоей кухни, где ты всегда стараешься согреть меня.
Потому что, что бы ни случилось в мире, у меня должна быть точка опоры. И этой точкой всегда была ты.
Мама.
Просто будь.