До слёз… МАМА
Маме — семьдесят три. Низенькая, согнутая годами, с вечно занятыми руками и взглядом, в котором усталость смешивается с теплотой. Она протягивает мне свёрток и виновато улыбается:
— Вот сливы, Оленька. Неказистые, но свои. Без химии. Ты же любишь, правда? Возьми, пожалуйста.
Я беру. Конечно беру. И кефир тоже беру, потому что мама всегда «забывает одну бутылочку», если знает, что я загляну.
— Ты ведь не сразу уедешь, ещё пару раз поужинаешь с нами… — добавляет она тихо, почти с надеждой.
Я сажусь в машину. Завожу мотор.
Снова куда-то мчусь. Снова убегаю. Работа, встречи, дела, города, разъезды, вечная спешка… Всё важно, всё горит. Забегаю к маме только тогда, когда всё переделано — между кофе с подругами и визитом к косметологу, между деловым ужином и командировкой.
Приезжаю не с пустыми руками — везу ей икру, сыр, конфеты. Спрашиваю, как у них с отцом дела. Слушаю вполуха, перебиваю, порой даже с лёгкой насмешкой — ну что у них может быть важного в их-то годы? Живу будто в другом мире.
Мама непременно скажет, что я «вечно без шапки», что спину надо беречь, что кашель из-за «распахнутого пальто», и что работаю я как лошадь. Она повторит, что жизнь — да, трудная, и что она всё понимает, и ничего страшного, что я редко бываю.
А живём мы в тридцати километрах друг от друга.
Я звоню ей почти каждый день. Она рассказывает неторопливо, обстоятельно:
— На рынке огурцы подорожали. А у твоей сестры в деревне всё тяжело, одна с хозяйством управляется. Укроп после ливня заново сеять надо. А кот наш, Васька, лапу поранил, не поймём, где дрался…
Я слушаю. Иногда — просто из вежливости.
Мне кажется, что в её жизни и нет ничего важного.
Я злюсь, когда она жалуется на давление, а к врачу идти отказывается. А я-то чем могу помочь? Я же не медик! Я и так говорю ей: «Мама, ну сходи, пожалуйста! Ну я же не знаю, что тебе принимать!»
А она вдруг совсем иначе, шёпотом:
— А кому ещё и пожаловаться, доченька, как не тебе?..
И у меня замирают пальцы на телефоне.
Потому что это правда. Потому что я — её человек. Единственная по-настоящему родная.
И вот я, забыв обо всём на свете, бросаю все дела. Летуч к ней. Без предупреждения. Без плана. Просто потому что должно быть так.
А она — будто ждала. Уже на пороге с полотенцем. Уже жарит карасей. Отец режет дыню, достаёт бутыль домашнего вина:
— Молодое. Только на днях дозрело, — говорит он с гордостью.
Я от вина отказываюсь — за рулём. Он кивает, наливает себе. Мы смеёмся. Громко, от души.
Мне зябко. Я накидываю мамину старую шаль. Она тут же спешит включать печку:
— Сейчасheißen wir die Küche auf, damit du nicht frierst.
Und ich bin wieder klein. Wieder das Mädchen, bei dem alles gut ist. Das geliebt wird. Für das man das Abendessen kocht. Für das man die Luft im Zimmer wärmt.
Alles schmeckt. Alles ist warm. Alles ist wirklich.
Mama, Liebste, meine…
Lebe einfach.
Lange. Sehr lange.
Denn ich weiß nicht, wie das ist – zu leben, ohne deine Stimme am Telefon zu hören.
Denn ich weiß nicht, wie das ist – ohne deine Küche, in der du dir immer Mühe gibst, dass es mir warm ist.
Denn was auch immer in der Welt passiert – ich brauche einen Halt. Und dieser Halt warst immer du.
Mama.
Sei einfach da.