До слёз… МАМА
Маме — семьдесят три. Невысокая, согнутая годами, с вечно занятыми руками и взглядом, в котором усталость смешивается с теплом. Она протягивает мне свёрток и виновато улыбается:
— Вот яблоки, Лидочка. Не очень ровные, но свои. Без пестицидов. Ты же любишь, да? Возьми, ладно?
Я беру. Конечно беру. И простоквашу тоже, потому что мама всегда «забывает» баночку, если знает, что я загляну.
— Ты же не сразу уезжаешь, поужинаешь с нами хоть пару раз… — добавляет она тихо, почти умоляюще.
Я сажусь в машину. Завожу мотор.
Снова куда-то лечу. Снова убегаю. Работа, встречи, дела, города, поезда, вечная спешка… Всё важно, всё срочно. Забегаю к маме, когда уже всё переделано — между кофе с подругами и походом к косметологу, между совещанием и командировкой.
Приезжаю не с пустыми руками — везу селёдку, колбасу, конфеты. Спрашиваю, как у них с отцом дела. Слушаю вполуха, перебиваю, иногда даже снисходительно — ну что у них может быть важного в их годы? Живу своей жизнью.
Мама обязательно скажет, что я «вечно без шапки», что горло надо укутывать, что кашель из-за «расстёгнутой куртки», и что работаю я как проклятая. Она повторит, что жизнь — да, не сахар, но она всё понимает, и ничего страшного, что я редко бываю.
А живём мы всего в тридцати вёрстах друг от друга.
Я звоню ей почти каждый день. Она рассказывает неторопливо, обстоятельно:
— На рынке огурцы подорожали. А у твоей сестры в деревне тяжко, одна с хозяйством управляется. Укроп после дождя заново срезать пришлось. А наш кот, Васька, лапу поранил, не поймём, где шлялся…
Я слушаю. Часто — просто из вежливости.
Мне кажется, что в её жизни ничего важного и не случается.
Я злюсь, когда она жалуется на давление, а к врачу идти отказывается. А я-то чем могу помочь? Я ж не терапевт! Я и так твержу: «Мама, ну сходи! Ну я же не знаю, какие таблетки тебе пить!»
А она вдруг совсем другим голосом, тихо:
— А кому мне ещё пожаловаться, доченька, как не тебе?..
И у меня холодеют пальцы на телефоне.
Потому что это правда. Потому что я — её человек. Единственный по-настоящему родной.
И вот я, забыв обо всём, срываюсь. Несусь к ней. Без предупреждения. Без плана. Просто потому что больше не могу иначе.
А она — будто ждала. Уже на пороге с полотенцем. Уже жарит картошку. Отец режет дыню, достаёт бутылку домашнего вина:
— Молодое. Только на днях перебродило, — хвалится он.
Я от вина отказываюсь — за рулём. Он кивает, наливает себе. Мы смеёмся. Громко, от души.
Мне зябко. Я кутаюсь в мамину старенькую кофту. Она тут же бросается включать печь:
— Сейчас протопим кухню, чтобы не мёрзла.
И я снова маленькая. Снова — та девочка, у которой всё хорошо. Которую любят. Которую кормят ужином. Ради которой греют дом.
Всё вкусно. Всё тепло. Всё — настоящее.
Мама, родная…
Ты только живи.
Долго. Очень долго.
Потому что я не знаю, как это — жить, не слыша твой голос в трубке.
Потому что я не знаю, как это — без твоей кухни, где ты всегда стремишься сделать мне уютно.
Потому что, что бы ни случилось в этом мире — у меня должна быть точка опоры. И этой точкой всегда была ты.
Мама.
Просто будь.