Побеждённые свободой: история одного флакончика
С Виктором мы знакомы давно, но по-настоящему сдружились лишь пару лет назад. Оба пережили тогда тяжёлые разводы — каждый свой второй. Не запивали горе, нет: спортзал, велопрогулки, утренние пробежки. Мужчин сближает не водка — их объединяет свобода. И страх снова её потерять.
Виктор вышел из брака измотанным, будто не суд, а бульдозер прошёлся по его душе. Бывшая устроила настоящую войну за каждую ложку, за эмоции, за пылесос. У меня было мягче, но тоже не сахар. Освободились почти одновременно, словно сбросили с плеч мешки с цементом.
Я отчётливо помню тот вечер, когда мы с Виктором мчались по аллеям Сокольников на велосипедах, и он вдруг отпустил руль, развёл руки в стороны и заорал так, что дрогнули вороны:
— Сво-бо-да-а-а-а!
Старушки у скамеек крестились, дворняги заливались лаем, а мы хохотали, как два беглых пациента из Кащенко. Но это было счастье. Настоящее, громкое, без фальши.
Год мы жили, как птицы: без упрёков, без быта, без оков. Худые, загорелые, с утра — на колесо. Оказалось, семейная жизнь не только душу старит — она тело расплывчатым делает. А свобода лечит.
Как-то вечером я заглянул к Виктору — купил новый байк, хотел похвастаться. Возимся в прихожей, цепь в масле, иду руки мыть. И вижу — она. Маленькая розовая баночка на полке. Женская косметика.
— Вить! — рявкнул я подозрительно. — Это что за колдовство?!
— А, это Алёнино, — отбрил он, будто так и надо.
— Чьё ещё Алёнино?
— Ну, я тебе не рассказывал? В общем, познакомился с одной… Алёна, адвокат, завал на работе. Иногда ночует. Ну и оставила. Чтобы не таскаться с этим.
Я стиснул зубы:
— Началось…
— Что началось?
— Оккупация. Первый признак. Как в «Хищнике»: сначала метка, потом трофей, а потом — чужое лицо в твоём шкафу.
Виктор ржал. Я — нет. Потому что знал: женщины не штурмуют, они просачиваются. Им не надо ломать двери — они заползают в жизнь мужчины, как запах жареного лука из соседской квартиры. Сначала баночка. Потен расчёска. Потом тапки. Потом она сама.
Через неделю он позвал меня познакомиться. Алёна — стройная, с холодными глазами, в тонких серьгах и дорогом шерстяном джемпере. Накормила нас пастой и пиццей с ананасами. Когда пошёл руки мыть, увидел в ванной уже две зубных щётки — и ещё один флакон. Я лишь хмыкнул: «Эпидемия».
А потом настал вечер, когда Виктор не поехал кататься.
— Сегодня не смогу, — буркнул.
Я прикатил один, злой, решивший выдернуть его из этой западни.
Он открыл дверь в халате. В халате! У человека, который ещё в прошлом месяце щеголял в шортах и шлёпанцах!
— Сань, ну мог бы предупредить…
Из спальни донёсся голос:
— Витя, кто там?
— Да… Санька. Насос одолжить пришёл…
Пошёл умыться. И осознал: ванная больше не его. Пена для бритья жмётся в уголке. А вокруг — розовое царство скляночек. И заколки на полке. Поражение было полным.
Потом помогал им мебель собирать. Винты, полки, шкафы. Алёна командовала чётко:
— Это — на балкон. Это — выкинуть. И это — тоже не надо.
Виктор пробовал возражать. Бесполезно. А потом она вдруг повернулась ко мне:
— Может, тебе велосипед забрать? У нас только место зря занимает.
Вот так. Свобода уходит не со взрывом. Она сдаётся тихо — под шёпот шёлковой блузки и аромат духов. Женщина приходит — и отвоёвывает всё: полку, крючок, тумбочку, сердце.
Прошёл год. С Виктором переписывались редко. Велосипед запылился. Он отвечал всё реже. Я гонял один. Грустно. Зато свободно.
А потом и ко мне пришла Она. И через месяц — робкий шёпот:
— Можно я оставлю тут крем?
Я не сказал «нет». Усмехнулся. Как дурак. Потому что уже попал.
Теперь всё. Баночка уже на полке. Вражеский десант высадился.
Я проиграл. Всё кончено.
Прощай, свобода.