В морозном утре Пермского края сквозь запотевшие окна пробивался тусклый свет.
— Иван, вставай, уже петухи пропели! — трясла мужа Марфа, в одной руке держа подгоревший чугунок, в другой — последнюю надежду, что он просто притворяется.
— Отстань, Марфуша. Всё, хватит. Больше на комбинат не пойду, — сквозь сон пробормотал Иван и отвернулся к стене.
Жена сначала усмехнулась — ну бывает, праздники затянулись, не отошёл ещё.
— Да перестань, чудак! Свадьбу Насти отгуляли, теперь — за работу! А её, знаешь, невпроворот!
— Говорю серьёзно. Всё. Ушёл. Заявление ещё до отпуска подал. Вчера был последний день.
— Да ты одурел, Ваня?! Где ты теперь такую работу возьмёшь? До пенсии-то рукой подать! Потерпи! — Марфа побледнела, и чугунок почти выскользнул из рук.
— Не могу больше. Кончились силы. Пятерых детей подняли. Трое сыновей, две дочери. Всем образование дали, всех устроили. Теперь хочу отдохнуть. Моя работа сделана.
— Ишь ты, на шею детям взгромоздиться задумал, — с горечью выдохнула жена. — Кто тебя кормить-то будет? Моя пенсия — гроши. А ты решил, что они тебя на руках носить станут?
— Ну как же. Пятеро! Неужто один отец голодным останется?
— Да ты совсем с катушек слетел, старый пень! — зашипела Марфа. — У детей своих дел по горло! Ипотеки, внуки, школы. А ты… тунеядец! — схватила его за рукав и дёрнула.
Он резко оттолкнул её — она ударилась о печку.
— Не лезь. Я решил. Всё.
Слёзы навернулись на глаза Марфы. Она знала: раз сказал — не передумает. Вскочила, накинула платок и побежала к соседке — бабе Дусе, к мудрой старухе, к которой даже милиционеры за советом ходили.
— Ох, баба Дуся, беда! Ваня с ума съехал! Уволился, работать не хочет! Что делать-то?
— Да чего ты мечешься-то. Человек устал. Пять душ поднял — не фунт изюма. Надорвался, видать. Дай отдышаться. Пожалей мужика.
— Щас, я ему покажу жалость! Вот дети приедут — устроим ему «санаторий»! — злобно блеснула глазами Марфа.
Через неделю вся семья собралась. Марфа накрыла стол, чтоб никто не ушёл голодным. Смеялись, вспоминали, внуки по двору носились. Но как тарелки убрали — повисла тяжёлая тишина.
— Пап, — первым заговорил старший, Дмитрий, — правда, что с работы ушёл?
— Правда, сынок. Хватит. Силы кончились.
— Да ты чего, батя? — вступил средний, Николай. — Год-два ещё — и пенсия. Потерпи. Ну как так-то?
— Я решил. Стаж сорок лет. Доживу. А вас пятеро. Прокормите старика, небось.
Жена за его спиной торжествовала. Дети заерзали. Дмитрий крякнул:
— Ну… у нас ипотека, машину в кредит взяли. Тяжело будет.
— А у нас Надька в художку ходит, репетиторы дорогие, — добавила жена Николая. Сам он молчал.
— А я… ремонт затеял. До холодов закончить надо, потом продавать будем. Не потяну, — вздохнул Пётр, младший.
Дочки затараторили. У одной мебель в рассрочку, у другой муж на севере, денег не видит. Марфа встала, как командир перед атакой:
— Ну что, Иван, видишь? У всех свои заботы. А ты — обуза. Не стыдно? Детям тянуть, а не помогать. Завтра с утра — ищи работу. Без трудовой книжки домой не пущу. Ясно?
Иван поднялся. Молча. Посмотрел на детей. На жену.
— Я вас пятерых вырастил… а вы одного отца прокормить не хотите… — хрипло сказал и ушёл в горницу.
Утром он пошёл устраиваться. Взяли. Зарплата вдвое меньше, но ладно. Марфа ликовала — «вразумила». А через два дня он не вернулся.
Поздно ночью в дверь постучали. Из больницы сообщили: Иван скончался. Остановилось сердце. На работе стало плохо, не довезли. Умер в «скорой».
Теперь Марфа живёт одна. Пенсия — слезы. Дети навещают редко. В основном дочери. Сыновья звонят по праздникам.
А в её ушах снова и снова звучат последние слова мужа:
«Я вас пятерых вырастил… а вы одного отца прокормить не хотите…».