Жили они с Фёдором Матвеевичем долгую жизнь, неровную, словно просёлочная дорога — то под гору, то в яму, то в зной, то в дождь. Матрёна Игнатьевна всегда твердила: коли муж рядом — любая беда нипочём. Вместе прошли более сорока лет. Нужду, пожар, смерть двоих старших сыновей… Сколько вынесли — и всё молча, крепко держась за руки. Остался у них лишь младшенький — Алёшенька. Ради него и жили. Он выучился, уехал в большой город — в Самару. Писал редко, навещал ещё реже, но Матрёна всё понимала — дела, заботы, не зря же сын стал «важной шишкой».
Когда Фёдор Матвеевич скончался — сердце не выдержало февральских морозов — Матрёна осиротела окончательно. Изба в деревне опустела, снег ложился на крышу, словно саван. Алексей настоял — забрал мать в город, в квартиру, купленную после женитьбы на новой супруге — щеголихе с манерами барыни, по имени Алиса.
Квартира была роскошной: просторные комнаты, полы блестели, техника вся заморская, даже чайник управлялся голосом. Но для Матрёны всё здесь казалось чужим. Даже воздух. Из всех покоев ей выделили каморку в конце коридора. Не то клетка, не то кладовка. Сидела она там тихо, как тень, боясь лишний раз кашлянуть.
— Ты только не мешай, — говорил Алексей, — Алисе тяжело, она не привыкла к лишним глазам в доме.
Матрёна молчала. Молчала всегда. Порой сын заходил поболтать, да редко. А Алиса… будто не замечала её. Порой проходила мимо с таким лицом, будто наступила на что-то неприятное.
Однажды Алексей позвал мать к ужину. Матрёна надела праздничное, пригладила седину, села за стол. А тут Алиса, разливая вино, громко, с натянутым смехом, сказала:
— Ну вот, и привидение к нам присоединилось! Вы хоть знаете, как пультом от телевизора пользоваться? Или у вас в деревне до сих пор лучину жгут?
Смех её звенел, как битая посуда. Алексей промолчал. Матрёна опустила глаза.
Потом был разговор, который она не должна была слышать. Но услышала.
— Алёша, ну когда это кончится?! Мне стыдно! Подруги ко мне не ходят — боятся этой тени, что шаркает по углам!
— Да она же тихо сидит… никому не мешает…
— А мне сам факт её жизни мешает! Сколько ей, девятый десяток? Пусть бы спокойно умерла, не портила нам молодость!
— Ты что за чудовищные вещи говоришь?! Это же мать!
— А что она тебе дала, эта «мать»? Дворовую собаку тоже можно кормить, но в дом её не пустят!
Матрёна заткнула уши. Долго сидела так, в темноте. Душа её стонала. Она-то думала, вырастила человека… всё отдала. А вышло — обуза.
До утра не сомкнула глаз. Перебирала мысли, вещи, память. Деньги от продажи избы, что в сберкнижке лежали, хотела сыну отдать — думала, ипотеку погасит. Но он лишь отмахнулся: «Мать, да мы всё за свои взяли».
Той ночью она решила. Уйдёт. Без слов, без упрёков. Как и жила.
Собрала узелок: платочек, Псалтирь, шаль да немного рублей. Выходила тихо, чтобы и скрипа не было. Долго шла по городу, пока не нашла вокзал. Взяла билет на пригородный поезд. А там — до монастыря под Рязанью.
Знала она об этом месте давно. Читала когда-то в церковном листе, да всё боялась — вдруг сыну понадобится, внуков нянчить. Но внуков не было. И не нужна она никому была.
В обители её приняли как родную. Не спрашивали ни о чём. Просто обняли да сказали: «Поживи у нас. Господь управит».
Сначала дали келью скромную. Поставили образок, кровать, одеяло тёплое. Потом к ней приставили послушницу — Февронью. Девушка помогала ходить, читала молитвы, чай приносила. Матрёна отдала монастырю всё, что имела — и сбережения, и колечко, и платок, что ещё мать ей подарила. Всё — ради покоя, ради тишины.
И тут она впервые за долгие годы почувствовала себя не помехой, не призраком, а просто старушкой. Мягкий свет лампад, запах ладана, тишина… Всё это врачевало душу. Сидела у окошка, вязала варежки, читала псалмы. В храме ставила свечку за упокой Фёдора. За здравие Алексея. Даже за Алису.
— Прости их, Господи, — шептала. — Не ведают, что творят.
Через год, когда последние листья кружились над монастырским садом, Матрёна приняла постриг. Имя дали — схи́монахиня Мариамна.
Отошла она тихо, в декабре. На рассвете, после заутрени. С улыбкой. Так и нашли её в келье — руки крестом, веки сомкнуты, свеча догорела до подставки.
На отпевание Алексей не приехал. Прислал деньги. А в обители сказали: «Мариамна была нам матерью. Сами и проводим».
Теперь над её могилой стоит простой дубовый крест. Греется на солнце старая кошка, которую Матрёна подкармливала. И кажется, будто ветер в вершинах сосен шепчет:
«Пропади и не мешай…» — нет, не пропала ты, матушка. Спаслась…