— Ваня, вставай, уже давно светает, пора на работу! — трясла мужа Надежда, держа в одной руке подгоревшую сковороду, а в другой — слабую надежду, что он просто прикалывается.
— Не пойду. Отстань, Надь. Всё, хватит. Больше на завод не ступлю, — сквозь сон буркнул Иван и отвернулся к стене.
Жена поначалу рассмеялась — ну, подумаешь, праздники кончились, ещё не отошёл.
— Да брось ты, бред не неси! Свадьбу Катьки отгуляли, отдохнули, теперь — вкалывай. Забот — выше крыши!
— Я серьёзно. Всё. Уволился. Не работаю. Заявление ещё перед отпуском подал. Вчера последний день был.
— Ты что, Ваня?! Рехнулся?! Где ты ещё такую работу сыщешь? До пенсии-то два шага! Потерпи! — Надя побледнела, едва не выронив сковородку.
— Не могу. Кончились силы. Всё — хватит. Мы пятерых детей подняли. Трое сыновей, две дочки. Всем образование дали, всех устроили. Вывели в люди. А я? Теперь хочу просто отдохнуть. Всё, своё отработал.
— Да у тебя кукуха поехала, раз решил на детей сесть, — с горечью выдохнула жена. — Кто тебя кормить-то будет? Моя пенсия — гроши. А ты, значит, решил, что они тебя содержать будут?
— Конечно. Они ж не чужие. Пятеро! Неужели один отец голодать будет?
— Да ты спятил, старый хрыч! — вспыхнула Надежда. — У детей своих забот — выше неба. Квартиры в ипотеках, внуки в школу бегают. А ты… нахлебник! — схватила его за рукав и дёрнула.
Он резко оттолкнул её — она болезненно стукнулась о шкаф.
— Отвяжись. Решил — и всё.
Слёзы навернулись у Нади. Она знала: если муж так сказал — назад пути нет. Выскочила из дома, накинула платок и помчалась к соседке — тёте Любе, мудрой старухе, к которой даже милиционеры за советами ходили.
— Ох, тёть Люб, беда у меня! Ваня с катушек слетел! Уволился, говорит, больше не может работать. Что делать? Как образумить?
— Да чего ты панику подняла. Он и правда выдохся. Пять душ поднял — это тебе не в бирюльки играть. Видно, надорвался. Дай отдохнуть. Поживи с добротой.
— Ага, щас! Я ему покажу доброту. Вот дети приедут, и устроим ему “санаторий”! — с язвительным блеском в глазах прошипела Надя.
Через неделю вся семья собралась. Надежда всех обзвонила, накрыла стол, чтобы никто не ушёл голодным. Смеялись, обнимались, внуки носились по двору. Но когда посуду убрали, повисло тяжёлое молчание.
— Пап, — первым заговорил старший, Дмитрий, — это правда, что ты бросил работу?
— Правда, сынки. Решил — хватит. Нет больше сил.
— Да ты что, пап? — встрял средний, Антон. — Два года осталось. Потерпи. Ну, это ж просто… не по-людски!
— Я всё решил. Стаж у меня под сорок. До пенсии дотяну. А вас — пятеро. Прокормите старика, я знаю.
Жена за его спиной торжествовала, а дети заерзали. Дмитрий кашлянул:
— Ну… у нас сейчас ипотека, машину взяли. Тяжеловато будет.
— А у нас Машка в художку ходит, репетиторы. Деньги улетают, сам понимаешь, — добавила жена Антона. Сам он молчал.
— А я… ремонт затеял. До зимы надо управиться, потом квартиру продавать. Не потяну, — вздохнул младший, Кирилл.
Дочки затараторили. У одной мебель в рассрочку, у другой муж на севере, денег не видят. Надежда встала, как командир перед атакой:
— Ну вот, Ваня, видишь? У всех свои заботы. А ты — лишний груз. Не стыдно? Ты не помогаешь, а хочешь с детей тянуть. Завтра с утра — ищи работу. Без трудовой — не пущу. Ясно?
Иван поднялся. Молча. Окинул взглядом детей. Жену.
— Я вас пятерых вырастил… а вы одного отца прокормить не хотите… — глухо проговорил и ушёл в спальню.
Наутро он пошёл устраиваться. Взяли. Зарплата вдвое меньше, но работа. Надя была довольна — “проучила”. А через два дня он не вернулся.
Поздно вечером в дверь постучали. Из больницы сообщили: Иван умер. Обширный инфаркт. На работе стало плохо, не довезли. Скончался в “скорой”.
Теперь Надежда живёт одна. Пенсия — копеечная. Дети навещают редко. В основном дочки. Сыновья звонят по праздникам.
А в её памяти снова и снова звучат последние слова мужа:
“Я вас пятерых вырастил… а вы одного отца прокормить не хотите…”.