Благородный предатель — сон, который рассыпался
Мы встретились в тот странный возраст, когда любая улыбка кажется знамением. Сережа был долговязым, угловатым мальчишкой с гитарой через плечо и потрепанной тетрадкой, испещренной корявыми строчками стихов. Он дежурил у моего подъезда после школы, делая вид, что просто так гуляет, а его улыбка была такой же прозрачной, как июньское небо.
— Катя, послушай новую песню, — бормотал он, дергая струны.
Я слушала. Даже если голос его фальшивил, а стихи были наивными до слез. Но в его глазах горел такой свет, что отказаться было невозможно.
После школы нас разбросало: я уехала учиться в пед в Рязани, он — в политех во Владимире. Но Сережа продолжал писать. Звонил на общажный телефон, слал письма с помятыми марками и подписями вроде: «Здесь без тебя даже снег не белый, моя золотая». Он приезжал ко мне на последние деньги, ночевал в поездах, лишь бы провести вместе пару часов.
Помню, как я заболела гриппом, и он примчался под мои окна в три ночи с термосом чая и аспирином. Стоял в снегу и шептал: «Ну кто же о тебе позаботится, если не я?» А я, завернувшись в одеяло, плакала от того, что мне так невероятно повезло.
После института он сделал предложение — без пафоса, без колец, на той же скамейке у фонтана, где мы впервые поцеловались:
— Выходи за меня, Катя, — сказал он, и глаза у него были все те же, что в семнадцать.
— Только если поклянешься, что не превратишься в скучного дяденьку в галстуке, — рассмеялась я.
— Клянусь бабушкиными блинами!
Мы мечтали о Москве, но мать Сережи слегла. Остались в родном Подмосковье. Он устроился в магазин бытовой техники, я — в деревенскую школу. Все это было ненадолго. Так мы думали. Но «ненадолго» растянулось на годы.
Снимали разваленную комнату в коммуналке, пили растворимый кофе, танцевали под треск пластинок на стареньком проигрывателе. Когда Сережу впервые премировали, он повел меня в ресторан, где цена десерта равнялась его полумесячной зарплате. «Зато ты как королева», — говорил он, целуя мне запястья.
Потом умерла свекровь. Мы переехали в ее квартиру и решились на ребенка. Сережа мечтал о дочке с моими веснушками. Но родился мальчик. Он прожил месяц.
И после этого все развалилось.
Мы не умели скорбеть вдвоем. Привыкли жить налегке, смеясь над бедами. А боль загнала нас в разные стороны. Он с головой ушел в работу, я — в черную тоску. Когда немного пришла в себя, бросила школу — не могла видеть чужих детей.
Через пару лет Сережу повысили, но ему стало мало. Уволился, загорелся своим делом. Говорил: «Я знаю, как заработать, у меня связи». Он не ошибся. Через год у нас была иномарка, шубы, отпуск в Турции. Я не понимала, моя ли это жизнь.
Но с деньгами ушло тепло. Мы почти не разговаривали. Я пыталась — готовила его любимые котлеты, звала в кино, планировала пикники. Он лишь отмахивался: «Позже». А «позже» не наступало.
Мама все чаще вздыхала: «Катя, без детей семья — пустота. Не жди, потом будет поздно». Я готова была. Но Сережа отворачивался. На мои попытки завести разговор отвечал сухим «нет» и замолкал.
— Прошло семь лет, — сказала я как-то, — может, попробуем?
Он резко отодвинул тарелку:
— Хватит.
Я остолбенела:
— Почему? Мы же…
— Нет, Катя. Все.
Он вышел. А я осталась на нашей сияющей кухне, с фарфором за тысячи рублей и ощущением, будто во мне выскребли душу.
Тогда появился Денис. Его Сережа сам привел — как делового партнера. Статный, с манерами, разбирался в искусстве. Как-то протянул мне каталог Кандинского, не глядя.
— Сережа говорил, вам нравится Кандинский.
— Он ошибся, — усмехнулась я. — Я люблю Шагала.
Денис улыбнулся:
— Тогда поговорим о Шагале. За ужином?
Я промолчала. Но Денис не сдавался. Цветы, билеты в Большой, разговоры до полуночи. Я попыталась поговорить с Сережей:
— Слушай, Денис приглашает меня в галерею. Он ведет себя как…
— Иди, — перебил он. — Тебе же нечем заняться.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Он хороший мужик, Катя. И ты ему нравишься.
Я замерла. Он смотрел на меня без тени ревности. Спокойно. Будто все заранее обдумал.
— У тебя есть другая, да?
— Да. Но я не хочу, чтобы ты мучилась. Я просто хотел, чтобы ты не осталась одна.
Я рассмеялась. Горько, почти истерично:
— То есть ты подсовывал мне его, чтобы самому не выглядеть подлецом?
Он молчал. Телефон дрогнул. Он глянул на экран — и в глазах вспыхнул тот самый огонек. Который когда-то горел для меня.
— Иди, — прошептала я. — Она ждет.
Мы стояли в нашей безупречной кухне. А между нами лежало все, что уже нельзя было склеить.
— Прости, — выдохнул он.
Но прощения не было. Он не просто ушел к другой. Он все устроил так, чтобы выглядеть благородным. Чтобы не быть виноватым. Чтобы в этой игре проигравшей осталась я — с подаренным «новым счастьем» и отравленным сердцем.
Я собрала вещи утром. Без криков. Без слез. Такси свернуло за угол, и вдруг я вспомнила, как этот долговязый мальчишка с гитарой когда-то шептал:
— Катя, я научусь писать для тебя настоящие стихи.
Стихам не научился. Зато научился врать так, что верил сам.