**Благородный предатель — история одной иллюзии**
Мы встретились тогда, когда любая влюблённость кажется судьбой. Сережа был нескладным, долговязым парнем с гитарой за спиной и потрёпанной тетрадкой, испещрённой его корявыми стихами. Он караулил меня у подъезда после школы, делая вид, что просто так гуляет, и улыбался по-детски открыто.
— Анечка, послушай новую песню, — бормотал он, перебирая струны.
Я слушала. Хоть голос у него срывался, а стихи были наивными до глупости. Но в его глазах горело так много нежности, что я не могла отказать.
После школы нас разбросало: я поступила в пединститут в Смоленске, он — в политех в Туле. Но Сережа продолжал писать. Иногда звонил на стационарный телефон в общаге, иногда шлёл мятую открытку с подписью: «Без тебя мир серый, моя золотая». Он приезжал ко мне на попутках, тратил последние рубли, чтобы провести вместе хоть пару часов.
Однажды я слегла с гриппом, и он появился под моим окном в три ночи с термосом и пакетом лекарств. Шептал сквозь стёкла: «Я же говорил, без меня ты пропадёшь». А я стояла, кутаясь в одеяло, и плакала от счастья.
После института Сережа сделал мне предложение — просто, без колец и ресторанов, на той самой скамейке в парке, где мы впервые поцеловались:
— Выходи за меня, Анечка, — сказал он, и глаза у него были такими же, как в семнадцать.
— Только если поклянёшься, что никогда не станешь скучным офисным работником, — рассмеялась я.
— Клянусь мамиными пирожками!
Мы планировали уехать в Москву, но мать Сережи тяжело заболела. Остались в родном Подмосковье. Он устроился в магазин электроники, я — в сельскую школу. Всё это было временно. Как мы думали. Но временное стало вечным.
Мы снимали разваленную однушку, пили растворимый кофе, устраивали «танцы» на потрёпанном ковре под магнитофонные кассеты. Когда Сережу впервые премировали, он повёл меня в ресторан, где счёт за десерт равнялся его недельной зарплате. «Зато ты сияешь», — сказал он, целуя мне ладонь.
Потом умерла свекровь. Нам досталась трёхкомнатная квартира, и мы решили завести ребёнка. Сережа мечтал о рыжей дочке, как я. Но родился сын. Он прожил всего месяц.
И после этого всё развалилось.
Мы не умели страдать вместе. Жили легко, с шутками, убегали от проблем. А боль развела нас по разным углам. Он с головой ушёл в работу, я — в себя. Когда смогла встать, ушла из школы — не выносила чужих детей.
Через пару лет Сережу повысили, но ему и этого стало мало. Уволился, решил открыть своё дело. Сказал: «Я знаю этот рынок, у меня есть связи, нашёл незанятую нишу». Он не ошибся. Через год у нас была машина, гардероб от хороших брендов, отдых в Турции. Я не верила, что это моя жизнь.
Но чем больше было денег, тем меньше оставалось нас. Мы почти не разговаривали. Я пыталась — готовила его любимые котлеты, звала в кино, планировала ужины с друзьями. Он отмахивался: «Потом». Но «потом» не наступало.
Мать твердила: «Анечка, без ребёнка семья — не семья. Рискни, не жди, потом будет поздно». Я хотела. Я была готова. Но Сережа отводил глаза. На мои попытки поговорить отвечал коротким «нет» и замыкался.
— Прошло семь лет, — сказала я однажды, — может, пора?
Он резко отодвинул тарелку:
— Хватит.
Я онемела:
— Почему? Мы же…
— Нет, Аня. Не надо.
Он встал и ушёл. А я осталась в этой роскошной кухне, с итальянской мебелью и чувством полной пустоты.
Тогда появился Артём. Его Сережа сам привёл — как партнёра. Высокий, обходительный, с безупречными манерами. Приглашал на выставки, знал всех художников, умел слушать. Однажды, не глядя, протянул мне каталог Кандинского.
— Сережа сказал, вы любите Кандинского.
— Он ошибся, — усмехнулась я. — Я люблю Врубеля.
Артём улыбнулся:
— Тогда поговорим о Врубеле. За чаем?
Я промолчала. Но он не сдавался. Билеты в Большой, розы, разговоры до утра. Я попыталась поговорить с Сережей:
— Артём ведёт себя как…
— Сходи, — перебил он. — Тебе же скучно.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Он хороший человек, Аня. И ты ему нравишься.
Я остолбенела. Он смотрел на меня без тени боли. Спокойно. Будто ждал этого момента.
— У тебя есть кто-то, да?
— Да. Но я не хочу, чтобы ты страдала. Я просто хотел, чтобы ты не осталась одна.
Я рассмеялась. Горько. Почти истерично:
— То есть ты подталкивал меня к нему, чтобы самому не чувствовать себя подлецом?
Он молчал. Телефон дрогнул. Он взглянул на экран — и в глазах мелькнула та самая искра. Которая когда-то горела только для меня.
— Иди, — прошептала я. — Она ждёт.
Мы стояли в нашей идеальной кухне. А между нами было всё, что уже нельзя было исправить.
— Прости, — выдохнул он.
Но прощения не было. Он не просто ушёл к другой. Он сделал всё, чтобы выглядеть благородным. Чтобы не быть виноватым. Чтобы в этой игре проигравшей осталась я — с «подаренным» новым мужем и отравленным чувством долга.
Я собрала вещи на рассвете. Без криков. Без сцен. Такси свернуло за угол, и вдруг я вспомнила, как этот долговязый парень с гитарой когда-то шептал:
— Анечка, я научусь писать для тебя настоящие стихи.
Он так и не научился. Зато научился врать так, что верил сам себе.