Благородный предатель — история одной иллюзии
Мы встретились в ту пору, когда любое увлечение кажется роком. Саша был нескладным, долговязым парнем с гитарой за плечами и потрёпанной тетрадкой в руках, испещрённой его корявыми стихами. Он караулил меня у подъезда после школы, делая вид, будто зашёл сюда случайно, и улыбался по-детски открыто.
— Анюта, послушай новую песню… — бормотал он, перебирая струны.
Я слушала. Хоть голос его фальшивил, а строки были наивными до дрожи. Но в его глазах светилось столько тепла, что я не могла отказать.
После школы наши пути разошлись: я поступила в пединститут в Рязани, он — в политех в Ярославле. Но Саша продолжал писать. Иногда звонил на общежитие, иногда слал мятую почтовую карточку с подписями вроде: «Без тебя мир тусклый, моя золотая». Он приезжал ко мне с пересадками, тратил последние рубли, лишь бы провести вместе хоть вечер.
Помню, как однажды я слегла с температурой, а он явился под окно с термосом и таблетками в три часа ночи. Шептал сквозь стёкла: «Я же говорил, без меня ты пропадёшь». А я стояла, кутаясь в плед, и плакала от нежности.
После института Саша сделал мне предложение — просто, без колец и ресторанов, на той самой лавочке в сквере, где мы впервые поцеловались:
— Будь моей, Анюта… — сказал он, и глаза у него были такие же, как в семнадцать.
— Только если поклянёшься никогда не превратиться в скучного дядю в галстуке, — засмеялась я.
— Клянусь!
Мы собирались уехать в Москву, но у Сашиной матери обнаружили рак. Остались в родном посёлке. Он устроился продавцом в магазин техники, я — в сельскую школу. Всё это было временно. Так мы думали. Но временное затянулось навсегда.
Мы снимали разваленную однушку, пили растворимый кофе, устраивали «балы» на потёртом ковре под виниловые пластинки. Когда Сашу впервые премировали, он затащил меня в ресторан, где цена десерта равнялась его недельному заработку. «Зато романтично», — сказал он, целуя мне пальцы.
Потом умерла свекровь. Нам досталась её трёхкомнатная, и мы решились на ребёнка. Саша мечтал о рыжеволосой дочке, вылитой в меня. Но родился мальчик. Он прожил ровно месяц.
После этого всё покатилось под откос.
Мы не умели скорбеть вместе. Привыкли жить налегке, с шутками, с побегом от реальности. А боль развела нас по разным комнатам. Он зарылся в работу, я — в апатию. Когда смогла встать с постели, ушла из школы — не выносила вида чужих детей.
Через пару лет Сашу повысили, но ему стало мало. Уволился, решил открыть своё дело. Сказал: «Разбираюсь в рынке, есть контакты, нашёл свободную нишу». Он не соврал. Через год у нас появилась машина, гардероб от кутюр, отдых в Карибах. Я не верила, что это моя жизнь.
Но с деньгами исчезла близость. Мы почти не общались. Я пыталась — стряпала его любимый борщ, звала в кино, планировала семейные ужины. Он лишь отмахивался: «Потом». А потом не наступало.
Мать всё чаще твердила: «Анюта, без детей семья пустая. Рискни, не тяни, а то будет поздно». Я была готова. Но Саша отворачивался. На мои поползновения он отвечал коротким «нет» и запирался в кабинете.
— Прошло семь лет, — сказала я однажды, — может, уже пора?
Он резко отодвинул тарелку:
— Хватит.
Я опешила:
— Почему? Мы же семья…
— Нет, Анюта. Не надо.
Он вышел из кухни. А я осталась среди дорогого фарфора с чувством, будто меня выпотрошили.
Тогда появился Денис. Его Саша привёл сам — как компаньона. Статный, образованный, с парижским шармом. Приглашал в галереи, знал фамилии скульпторов, умел слушать. Однажды, не глядя, протянул мне альбом Кандинского.
— Саша сказал, вы обожаете Кандинского.
— Он ошибся, — усмехнулась я. — Я люблю Шагала.
Денис улыбнулся:
— Тогда поговорим о Шагале. За чаем?
Я промолчала. Но он не отступал. Билеты в консерваторию, розы, разговоры до рассвета. Я попыталась поговорить с Сашей:
— Слушай, Денис зовёт на выставку. Он ведёт себя как…
— Иди, — перебил он. — Тебе же нечем заняться.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Он отличный парень, Анюта. И ты ему небезразлична.
Я остолбенела. Он смотрел на меня без тени муки. Спокойно. Будто ждал этого.
— У тебя есть другая, да?
— Да. Но я не хочу тебя ранить. Просто хотел, чтобы ты не осталась одна.
Я рассмеялась. Глухо. Почти истерично:
— То есть ты подсовывал мне его, чтобы самому не выглядеть подлецом?
Он молчал. Телефон дрогнул. Он глянул на экран — и в глазах вспыхнул тот самый огонёк. Тот, что когда-то горел только для меня.
— Иди, — прошептала я. — Она ждёт.
Мы стояли в нашей сияющей кухне. А между нами лежало всё, что уже нельзя было собрать.
— Прости… — выдохнул он.
Но прощения не было. Он не просто ушёл к другой. Он сделал так, чтобы выглядеть рыцарем. Чтобы остаться чистым. Чтобы в этой игре проигравшей стала я — с подаренным «новым счастьем» и отравленной благодарностью.
Утром я собрала вещи. Без криков. Без слёз. Такси свернуло за поворот, и вдруг я вспомнила, как этот тощий гитарист когда-то шептал:
— Анюта, я научусь писать для тебя хорошие стихи.
Он так и не научился. Зато научился лгать так, что верил себе сам.