Сначала крем, потом всё остальное
С Васей мы дружим лет пятнадцать. Но по-настоящему сблизились лишь пару лет назад — когда оба почти в одно время разошлись с жёнами. У него второй брак лопнул с громким хлопком, криками и битьём посуды. У меня — тише, но тоже не без потрясений. Водку мы не глушили, в жалости к себе не тонули — просто гоняли на великах по набережным, рубили километры по лесным тропкам. Велосипеды, пот и ветер в уши. Мужскую дружбу скрепляет не бутылка, а жажда свободы. Та самая — чтобы ни перед кем не оправдываться, не объясняться, не тащить за собой воз чужых надежд.
Мы оба резко похудели. От живота, что когда-то степенно лежал поверх ремня, осталась лишь память. Свобода — она и от лишнего тела лечит. И вот однажды тёплым июльским вечером катим мы с Васей через парк. Он вдруг бросает руль, раскидывает руки, запрокидывает голову и орёт на весь сквер:
— Воляяяя!
Пенсионерки ахнули, их собачки взвизгнули. А он — ржёт. Такой довольный, что аж бесит.
Прожили мы так год — холостые, довольные, подтянутые, никому ничего не должны. Но однажды я завалился к Васе. Новый велик привёз — хвастался, горел желанием похвастаться. Я потрогал раму, покрутил педали, измазался в смазке и пошёл в ванну отмываться. И вот, пока тер ладони, мой взгляд упал на розовую баночку. Маленькую, женскую, с золотистой крышечкой. Крем.
— Васёк! — ору я. — Ты чего? Кремом мажешься?!
Он засмеялся, как пойманный на горячем.
— Да это Надькин. Оставила, чтоб не таскать туда-сюда.
— Надька? Это ещё кто?
— Ну… Я тебе не говорил?
Конечно, не говорил. А зря.
Оказалось, месяц назад он познакомился с девушкой. Надя, юрист, карьера в приоритете. Милая, умная, глаз не оторвать. Бывает у него, ночует. Оставила крем. Пока один.
— Ну всё, — говорю. — Вторжение началось.
— Какое вторжение?
— Ты не понял? Это как в «Пришельцах». Сначала — зародыш в груди. Потом он вырастает и выедает тебя изнутри. Этот крем — зародыш.
Вася отмахнулся. Но я-то знал, о чём речь. Женщины не торопятся. Действуют тонко. Не ломятся в дверь с чемоданами и криком. Они ставят баночку. Потом расчёску. Потом подушку. Ждут, пока ты расслабишься. А потом… потом ты и не заметишь, как ванна вся в розовом, балкон в коробках, а сердце — в тревоге.
Вскоре Вася позвал меня в гости. Знакомиться. Надя оказалась на удивление приятной. Серёжки-гвоздики, аккуратный хвостик и улыбка, в которую хочется верить. Она испекла пирог с курицей — спорно, но вкусно.
Я снова зашёл в ванную. Там уже лежали розовая расчёска и крем для рук. А серёжки мирно грелись в мыльнице. Я глянул на себя в зеркало:
— Всё, браток, ты заражён.
Прошёл ещё месяц. Я предложил Васе прокатиться по нашему любимому маршруту. Он уклонялся. Я приехал вытаскивать его лично. Он вышел в засаленном халате, сонный.
— Сань, ну ты б хоть позвонил.
Из комнаты голос Нади:
— Васенька, кто там?
Он:
— Саньк… насос… заскочил…
Я прошёл умыться — и всё сразу понял: конец. Мужская паста, пена для бритья и лосьон жались в углу. Всё остальное — баночки, пузырьки, тюбики, ароматы. И на раковине — её серёжки. Лежат не как гостьи, а как полноправные хозяйки.
Я ушёл молча.
Через пару недель он позвал меня на помощь — собирали шкаф. Выкидывали хлам, двигали мебель. Надя командовала:
— Так, это на выброс. Нет, и это тоже! Книги — сюда!
Вася что-то бурчал — она переступала через его слова, будто через разбросанные носки.
— Слушай, а тебе велосипед не нужен? — спросила она меня. — А то у нас он на балконе место занимает.
Тогда я всё окончательно понял. Валина свобода сдохла. Её больше не было. Сначала — баночка крема. Потом — весь дом. Потом — балкон. Потом — душа.
Мужики! Если вам дорога ваша воля — не пускайте баб в своё пространство. Ни на сантиметр. Всё начинается с «безобидного» крема. А заканчивается тем, что ты сам не знаешь, кто ты, откуда и почему в твоём шкафу висит халат с рюшами.
Прошёл год. Мы с Васей переписывались редко. Я катался один. Было пусто. Но у меня оставалось главное — свобода.
А потом я встретил Таню. Всё пошло по классике. Она добрая, ласковая, ничего не требует. Только однажды, тихо, почти шёпотом:
— Можно я оставлю у тебя крем? Чтобы не носить с собой?
И я не сказал «нет». Потому что был влюблён.
Теперь всё. Вирус в крови.
И я чувствую — моя гибель близка.
Простите меня, братцы.
Прощайте.