**Дневник. Вечер пятницы.**
Утро началось с гробовой тишины. В подъезде стоял привычный затхлый воздух — смесью кошачьего корма, старого линолеума и чего-то приторного, похожего то ли на залежавшиеся мандариновые корки, то ли на дешёвый одеколон. Света прижалась лбом к холодной двери и замерла, слушая, как у соседей в третий раз за неделю захлопнулся балкон. Не просто так, не от ветра. Резко, зло, будто это крик — отголосок чужой ссоры, будто стены больше не скрывают чужих жизней.
Она шмыгнула носом — не от холода, от вечной усталости. Натянула серые кроссовки, давно стоптанные на пятках, свою «броню». В них она была почти невидимой, но хотя бы собранной. Хотя внутри всё давно разваливалось.
Сосед с четвёртого, тот самый, с усами под цвет выцветшей робы и вечным синим треником, проскользнул мимо, как призрак. Однажды он остановил её словами: «Одной-то, наверное, скучно?» С тех пор его голос резал, будто ржавая проволока под кожей.
Автобус, как всегда, опоздал. Внутри пахло мокрыми куртками, перегаром и вечной безысходностью. Света вцепилась в поручень, пальцы побелели, а в потёкшем стекле отражалось бледное лицо, синяк под глазом и серое пальто, сползшее с плеча. Будто всё в ней было не на своём месте. «Ты как призрак», — сказала бы мама. Но мама не знала, каково это — жить, когда дни не кончаются, а просто сливаются в одну серую массу, без начала и конца.
В офисе было пусто. Все ушли на удалёнку. Остались лишь те, кому дома хуже, чем в этих мёртвых коридорах. Здесь хотя бы никто не кричал, не швырял тарелки, не сверлил взглядом. Здесь было безопасно. Холодно. Пусто. Зато — безопасно.
В обед она вышла во двор бизнес-центра. Курить она не стала, просто стояла. Охранник прошёл мимо, сделав вид, что не видит её — как обычно. В кармане завибрировал телефон. Мать.
— Мам, я на работе.
— Ты опять одна. Может, прогуляешься?
— У меня дела.
— Светочка, ну это же не жизнь. Ты просто существуешь. В тридцать-то…
— Пока, мам.
Она отключилась — без злости, просто сил на оправдания больше не было.
По дороге домой зашла в магазин. Взяла творожный сырок, булочки, чай с мятой. На кассе стоял пожилой мужчина. Улыбнулся и молча пропустил её вперёд.
— Спасибо, — сказала она. И сама удивилась — насколько это прозвучало легко, почти по-настоящему.
Дома было темно, хотя вечер ещё не наступил. Света включила не люстру, а гирлянду — ту самую, что вешали когда-то на Новый год. Тогда, в ту зиму, всё казалось другим. Простым. Радостным. Они смеялись, ели подгоревшие гренки, слушали музыку с телефона. А теперь — только она.
Села на пол, прислонилась к стене. Холодильник щёлкнул — будто напоминал, что дом ещё жив. Она не вздрогнула. Просто выдохнула. Звуки больше не были врагами. Теперь они — свидетели.
Достала телефон, открыла папку с записями. «Его голос». Пятнадцать файлов. «Я с тобой», «У нас всё получится», «Ты особенная». А последний… обрывки фраз, крик, мат, глухой удар — дверь? кулак? сердце?
Нажала «удалить». Рука не дрогнула.
Подошла к окну, распахнула его. Вдохнула грязный осенний воздух — настоящий. На соседнем балконе снова хлопнула дверь. Она улыбнулась.
— Пусть, — прошептала.
Заварила чай, разложила булочки на тарелке. Села за ноутбук, открыла чистый лист и написала:
**«В тот день я не испугалась одиночества. Я наконец почувствовала, что живу».**
И этого хватило, чтобы мир, такой сломанный и неидеальный, перестал казаться враждебным. Потому что теперь он был её. Не лёгкий, не весёлый. Но — её.