Сначала крем, потом всё остальное
Мы с Артёмом знаем друг друга лет пятнадцать, но сблизились лишь пару лет назад — когда оба почти одновременно развелись. У него второй брак разлетелся в клочья с громкими ссорами и хлопаньем дверей. У меня — тише, но тоже не без потрясений. Водкой мы не заливали горе, не ныли — просто гоняли на великах по набережным и лесным тропам. Велосипеды, пот и ветер в лицо. Мужскую дружбу скрепляет не бутылка, а жажда свободы. Чтобы ни перед кем не отчитываться, не оправдываться, не волочить за собой воз чужих надежд.
Оба резко похудели. Живота, который когда-то вальяжно свешивался над ремнём, — как не бывало. Свобода лечит не только душу, но и тело. И вот однажды, тёплым июльским вечером, катим мы с Артёмом через парк. Вдруг он отпускает руль, раскидывает руки, запрокидывает голову и орет на весь сквер:
— Свобоооода!
Собаки пенсионерок взбесились в панике. А он хохочет. Такой счастливый, что аж зубами скрипишь от зависти.
Так и прожили год — холостые, довольные, подтянутые, никому ничего не должны. Но однажды я заехал к Артёму. Новый велик прикупил — важничал, хотел похвастаться. Я потрогал раму, покрутил руль, измазался в смазке и пошёл в ванную помыться. И тут, пока натирал мылом ладони, заметил маленькую розовую баночку. Женскую, с золотистой крышечкой. Крем.
— Тёма! — заорал я. — Ты чего, кремишься?!
Он засмеялся, как пойманный с поличным.
— Это Наташино. Оставила, чтоб туда-сюда не таскать.
— Наташино? Это ещё кто такая?
— Ну… Я тебе не говорил?
Конечно, не говорил. А зря.
Оказалось, месяц назад он познакомился с девушкой. Наташа, адвокат, карьеристка. Милая, умная, симпатичная. Бывает у него, ночует. Оставила крем. Пока один.
— Ну всё, — сказал я. — Вторжение началось.
— Какое ещё вторжение?
— Не понял? Это как в «Чужом». Сначала — зародыш в груди. Потом он вырастает и выедает тебя изнутри. Этот крем — тот самый зародыш.
Артём отмахнулся. Но я-то знал, о чём говорю. Женщины не лезут напролом. Они действуют тоньше. Не врываются с чемоданами и криками. Они оставляют баночку. Потом — расчёску. Потом — подушку. Ждут, пока ты расслабишься. А потом… Потом ты даже не замечаешь, как ванна вся в розовом, балкон — в коробках, а в сердце — тревога.
Вскоре Артём позвал меня в гости. Знакомиться. Наташа оказалась на редкость приятной: серёжки-гвоздики, аккуратная стрижка и улыбка, от которой невольно теплеет внутри. Она приготовила пиццу с ананасами — спорный выбор, но съедобно.
Я снова зашёл в ванную. Там уже лежали розовая расчёска и крем для рук. А серёжки мирно дремали в мыльнице. Я глянул на себя в зеркало:
— Всё, дружище, ты заражён.
Прошёл месяц. Я предложил Артёму прокатиться по нашему любимому маршруту. Он отнекивался. Я приехал вытащить его силой. Он вышел в халате, сонный.
— Лёх, ну ты б хоть предупредил…
Из комнаты голос Наташи:
— Тёмочка, кто там?
Он:
— Лёха… насос… принёс…
Я зашёл умыться — и сразу всё понял. Мужские штуки — паста, пена для бритья, лосьон — сбились в углу, как затравленные. Всё остальное — баночки, флакончики, ароматы. И на раковине — её серёжки. Лежат не как гостьи, а как полноправные хозяйки.
Я ушёл молча.
Через пару недель он позвал меня помочь — собирали шкаф. Выкидывали хлам, двигали мебель. Наташа командовала:
— Вот это — на помойку. И это тоже! Книги — сюда!
Артём попытался что-то вяло возразить, но она перешагивала через его слова, будто через разбросанные носки.
— Слушай, а тебе велосипед не нужен? — вдруг спросила она. — А то у нас на балконе места нет.
Тогда я понял окончательно. Свобода Артёма скончалась. Её больше не существовало. Сначала — баночка крема. Потом — весь дом. Потом — балкон. Потом — сердце.
Мужчины! Если вам дорога ваша независимость — не пускайте женщин на свою территорию. Ни на сантиметр. Всё начинается с «невинного» крема. А заканчивается тем, что вы уже не помните, кто вы, откуда и почему в вашем шкафу висит халат с рюшечками.
Прошёл год. Мы с Артёмом переписывались редко. Я катался один. Было одиноко. Но у меня оставалось главное — свобода.
А потом я встретил Катю. Всё пошло по накатанной. Она добрая, милая, ничего не требует. Лишь однажды, робко, почти шёпотом:
— Можно я оставлю у тебя крем? Чтобы не носить с собой?
И я не сказал «нет». Потому что был влюблён.
Теперь всё. Вирус запущен.
И я чувствую — моя гибель близка.
Простите меня, братья.
Прощайте.