Людмила Петровна копошилась на кухне с рассвета: шинковала овощи для салата, варила борщ, отправляла в духовку курицу с грибами, начищала до блеска хрустальный графин для компота. Трижды сбегала в магазин — вернулась с пирожными и переполненными авоськами, столкнулась у подъезда с Марфой Семёновной, вечной заседательницей лавочки.
— Опять пир горой закатываешь, Людок? — хрипло поинтересовалась соседка, попыхивая «Беломором».
— Как же иначе, Марфуша! Светочка моя приедет, кровиночка! — засияла Людмила Петровна и, кряхтя, поплёлась с тяжелыми сумками на пятый этаж.
— Эх… — фыркнула Марфа, оставаясь на привычном месте. — Всё дрожит над этой своей Светланкой. А та даже трубку не берёт… Ну её!
Соседка давно ворчала, что Людмила души не чает в взрослой дочке. Та пропадала месяцами, а мать каждый вечер сторожила у окна.
— Людк, да очнись. Ты ж себя в гроб загонишь. Нынче старики — как мебель старая. Надо было её в ежовых руковицах держать, а не пирожками закармливать.
Но для Людмилы Петровны это было невозможно. Сердце — не кран. Света — единственный лучик в её жизни, хоть и понимала старушка, что взаимности — как снега зимой.
Когда Светлана наконец позвонила и бросила в трубку: «Заскочу вечерком», — сердце забилось, как топор в мякине. Она носилась по квартире, перестилала диван, дополняла стол новыми яствами… И вот — звонок.
На пороге стояла её выросшая дочь: стройная, как кипарис, в чёрном плаще и с крохотным шпицем на поводке.
— Здрасьте, мам, — произнесла Света без интонации.
— Родная моя! Проходи, садись, всё готово!
Людмила Петровна засуетилась на кухне, звякая тарелками. Светлана молча прошла за ней, оглядывая квартиру с равнодушием приезжего.
— Кушай, солнышко, холодец, винегрет, твой любимый наполеон!
— Мам, я на минуту. Переезжаю в Питер. Надолго. Билеты — как золото, так что свидимся лет через пять. Это — Жужа. Бывший оставил, зачем — хрен его знает. Тащить её с собой — геморрой. Ты же всё равно одна, пусть живёт тут. Ей два года. Не орит.
Людмила Петровна окаменела. Холодец, пирожные, свежее бельё, ряженка, варенье — всё это вдруг стало ненужным. Она смотрела на дочь, даже не снявшую тёмные очки.
— Ладно… — прошептала она.
— Спасиб, мам. Целую. — Света чмокнула её в височек, сунула поводок и растворилась в подъезде.
Через десять минут Людмила Петровна стояла в прихожей с дрожащим комочком в руках. Она всегда боялась собак. С её радикулитом, мизерной пенсией и вечной усталостью — зачем ей этот пёс?
— Пойдём, Жуженька, к Марфуше… Может, возьмёт…
Но едва соседка приоткрыла дверь, как ахнула:
— Ты совсем ку-ку-— Ты что, рехнулась, Людмила? Мне твою шавку, как собаке пятая нога!