Любовь Павловна с рассвета вертелась на кухне: крошила овощи, варила борщ, отправляла в духовку курицу с картошкой, начищала до блеска вазу для цветов. Дважды сбегала в магазин — вернулась с тортом «Прага» и тяжёлыми пакетами, столкнувшись у подъезда с соседкой.
— Что, празднуем, Люба? — ухмыльнулась Галина Семёновна, вечная завсегдатайка лавочки возле дома.
— Ещё как празднуем! Светочка приедет, моя кровиночка! — просияла Любовь Павловна и, пыхтя, потащила покупки на пятый этаж.
— Ну-ну… — проворчала Галя, разваливаясь на скамейке. — Всё дрожит над этой своей Светланой. А та даже трубку не берёт… Эх!
Соседка давно ворчала, что Люба души не чает во взрослой дочери. Та пропадала месяцами, а мать каждый вечер высматривала её из окна.
— Любка, опомнись. Загоняешь себя. Нынешние дети — только себя любят. Надо было её в ежовых рукавицах держать, а не пирогами баловать.
Но для Любови Павловны это было невозможно. Сердце — не кран, его не закрутишь. Света — единственный свет в окошке, ради которого она просыпалась, хоть и знала: ответной любви остаётся всё меньше.
Когда Светлана наконец позвонила и сухо бросила: «Заскочу вечером», — сердце старушки забилось, словно молот. Она металась по квартире, перестилала диван, ставила на стол ещё одно блюдо… И вот — звонок.
На пороге стояла её взрослая дочь: стройная, холодная, в тёмных очках и с крохотной собачонкой на поводке.
— Привет, мам, — сказала Света без эмоций.
— Родная! Заходи, умойся, я всё приготовила!
Любовь Павловна засуетилась на кухне, звонко расставляя тарелки. Светлана молча прошла за ней, окидывая взглядом квартиру с равнодушием приезжего.
— Садись, голубушка, котлетки, салатик, твой любимый «Медовик»!
— Мам, я ненадолго. Переезжаю в Питер. Надолго. Билеты дорогие, так что, наверное, лет пять не увидимся. А это — Лиза. Бывший оставил, зачем — не знаю. Тащить её с собой неохота. Ты тут одна, пусть живёт с тобой. Ей два года. Не переживай, не шумная.
Любовь Павловна остолбенела. Пироги, свежее бельё, варенье — всё вдруг поблёкло. Она смотрела на дочь, даже не снявшую очки.
— Ладно… — прошептала она.
— Спасибо, мам. Люблю. — Света чмокнула её в щёку, сунула в руки поводок и скрылась за дверью.
Через пять минут Люба стояла в прихожей с дрожащей собачкой. Она никогда не любила зверей. С её больными суставами, мизерной пенсией и вечной усталостью — что ей теперь делать с псом?
— Пойдём, Лизонька, к Галке… Может, возьмёт…
Но едва соседка открыла дверь, как фыркнула:
— Ты совсем рехнулась, Любка? Мне твоя дворняга как раз нужна! Мебель попортит, шерсть по всей квартире!
— Да она же маленькая… Светина всё-таки, она чистюля… Ну пожалуйста, Галя, у тебя же в деревне псы были…
— А у тебя — совесть! Я же говорила: не лезь к ней. Что теперь? Получила «сюрприз». Отнеси в приют — и делу конец.
Собака молча смотрела на старушку чёрными глазами. В них читались страх, покорность и… знакомое одиночество.
— Мы с тобой, видать, одной крови, — вздохнула Любовь Павловна. — Никому не нужны.
— Делай как знаешь, — буркнула Галя. — Без меня.
Начались тяжёлые дни. Лиза требовала прогулок по пять раз на дню. Спина ныла, ноги подкашивались. Но пёс словно понимал — терпел, не скулил, не лаял. В ливень сидел у порога. В зной лежал тихо под столом. Постепенно Люба стала чувствовать себя… не такой покинутой.
Даже когда Галина перестала с ней здороваться. Да, дружбе конец, зато в доме появилось живое существо.
Прошёл год. Последний год Любови Павловны. Сердце не выдержало. Соседи нашли её на кухне, а собака все эти дни не отходила от порога, не ела, не пила.
Через неделю в квартиру ворвалась Светлана. Без предупреждения.
— Фу, как здесь воняет… — сморщилась она. Лиза залаяла.
— Заткнись! Твоя хозяйка сдохла. Придётся тебя забрать. Квартиру продам — ты мне тут не нужна.
На кладбище Света подошла к свежей могиле.
— Спасибо за квартиру и сбережения. И Лизку твою тут оставлю.
Швырнув поводок, она ушла.
Пёс подбежал к холмику, понюхал землю и лёг рядом. Он знал — здесь его место.
Прошло два дня. Лиза не уходила. Не ела. Не вставала.
На третий день появилась Галина Семёновна. С ромашками.
— Вот ты где, бедолага… — прошептала она, заметив собаку у могилы. — Ну что ж, Любка… Всё дочке отдала. А в итоге… только пёс и остался.
Она присела, провела рукой по взъерошенной шерсти.
— Ладно. Пойдём, возьму тебя. Видно, не зря ты её любил. Значит, и я смогу. Главное — оставаться человеком.
С этими словами она подхватила Лизу на руки. Из-за туч выглянуло солнце. Впервые за эту нескончаемую неделю.