**10 сентября.**
Сегодня утро началось не с чемоданов, билетов и долгожданного отпуска с Алёной на юг, а с телефонного звонка сестры. Голос дрожал: «Дима, ну пожалуйста, посиди с детьми, мне не к кому больше обратиться…»
Я не хотел. Честно. Мне хотелось быть мужчиной с отпуском, с любимой женщиной, с бокалом чего-нибудь холодного в руке. А вместо этого — два орущих племянника, сумка с игрушками и тяжёлый взгляд соседки, которая, увидев меня в подъезде, ахнула:
— Дим, это что за отряд у тебя? Неужто женился?
Анна — соседка снизу. Рыжая, живая, глаза как у кошки. Я дважды заливал её квартиру, пока хозяева не поменяли трубы. Мать её — добрая душа, денег не требовала, а сама Аня с тех пор всё подшучивала. Хотя мне казалось, она ещё в школе должна учиться.
— Тебе бы не болтать, а домашку делать, — усмехнулся я, наблюдая, как она покраснела.
— Я уже институт закончила! На работу собираюсь! — фыркнула она, перекидывая рюкзак на плечо.
— Видно же — хулиганка. Сама в зеркало посмотрись!
Мы засмеялись, Аня скрылась за дверью, а я отправился за своей «Ладой» — старенькой, но своей, купленной в кредит. Алёна, конечно, ворчала: «Мог бы и получше взять». Но я гордился даже ею. Я упрямый. Всё будет — и квартира, и машина, и статус, и Алёна.
Но не сегодня.
Сегодня — пробки, липкие сиденья, кричащие дети сзади и сестра в слезах:
— Прости, Дима, ну правда, больше не к кому…
Таня лежала в больнице, мама тоже слегла от переживаний. А отец… Ну, Сергей был отцом только по документам. Пиво, гулянки, исчезновения — вот и вся его отцовская забота.
Дети тут же повисли у меня на шее: «Дядя Дима!». Я обнял их, пообещал мороженое и повёз в свою съёмную однушку.
В подъезде снова попалась Аня.
— Это всё твоё? — округлила глаза.
— Ага, на помойке нашёл, — усмехнулся я. — Взял одного — второй прицепился.
Дети захихикали, а Аня смущённо улыбнулась. Я поправился:
— Шучу. Племянники. Сестра в больнице, пришлось взять их к себе.
В квартире дети устроили погром. Я готовил омлет, водил их в парк, покупал чебуреки и шарики. Они были счастливы. Но на третий день началось: Оля пожаловалась на горло, Миша — на живот. Рёв, слёзы, «хочу к маме»…
В дверь постучали. Открыл — Аня.
— Слышала, плачут… Может, помогу? Я медик.
Она вошла, принесла старые куклы, уложила детей, повязала Оле шарф, погладила Мишу по животу. И он, не успев сказать «спасибо», уснул у неё на руках.
— Пойдём на кухню, сделаю хоть бутерброды, — пробормотал я, прикрывая дверь в комнату.
Мы сели пить чай. Аня, отхлебнув из кружки, спросила:
— А твоя… когда детей заберёт?
— Какая «моя»? Это сестра. Своих у меня нет. И пока не светит.
Аня улыбнулась, и я понял — она настоящая. Домашняя. Тёплая. Не как Алёна, не как кто-либо ещё.
Аня осталась ещё на день. Потом на два. Потом — навсегда. Вместе мы гуляли с детьми, варили суп, смеялись. И в парке, когда продавщица шариков сказала: «Какая у вас дружная семья!» — у меня кольнуло в груди. Я посмотрел на Аню, на детей, и мне не хотелось, чтобы это кончалось.
Алёна позвонила через неделю. Голос ледяной:
— Ты где? Пропал совсем. Всё ясно.
И я почувствовал… ничего.
Когда Таню выписали, племянники умоляли:
— Дядя Дима, можно Аня останется? Ты её любишь?
Оля, не дожидаясь ответа, заявила:
— Я знаю, любишь! И она тебя. Мы будем цветы бросать на свадьбе!
Аня покраснела, гладила детей по головам, а я смотрел в зеркало и думал: *«Спасибо, Господи, за эту рыжую соседку снизу»*.
Когда мы подъехали к дому, Таня с мамой вышли навстречу, увидели Аню — и Таня всплеснула руками:
— Ну наконец-то! Какая хорошая девчонка! Анечка? Добро пожаловать в семью!
Я только улыбнулся.
Обратно ехали молча. Потом Аня вдруг сказала:
— У тебя уютная машина. И вообще… с тобой надежно.
А я просто спросил:
— Давай завтра вместе в парк? И поешь у меня, твой суп без тебя даже невкусный.
Через три месяца мы расписались.
Иногда счастье живёт не там, где его ждёшь. Иногда — этажом ниже. Рыжее, с рюкзаком, с тёплыми руками, в которых затихают даже детские слёзы.
И я знаю: это — моя семья. Навсегда.