Возраст — не конец света: Жизнь в вихре эмоций
Алевтина готовилась к своему шестидесятилетию. Цифра эта давила, как камень на груди, и произносить её вслух казалось предательством. Шестьдесят — когда-то это был рубеж, за которым начиналась старость. Теперь, конечно, времена изменились, но даже сегодня эта цифра отбрасывала её в категорию «пожилых». От одной мысли об этом сердце сжималось.
Последний раз она так переживала из-за возраста, когда ей исполнилось тридцать. Тогда казалось, что молодость ускользнула навсегда, оставив лишь бледное воспоминание о свободе. Теперь же, глядя на своих взрослых детей, она лишь усмехалась тому страху.
Она остановилась перед зеркалом в спальне, долго разглядывая своё отражение:
— Всё ещё ничего, — пробормотала себе под нос, поворачиваясь то одним, то другим боком. — Выгляжу на сорок, чувствую себя так же. Ничего не болит, всё работает, тьфу-тьфу-тьфу.
Она подмигнула своему отражению, будто бросая вызов времени, и пошла выполнять поручение мужа.
Отмечать решили с размахом: на Чёрном море, в Сочи, среди друзей и родни. Алевтина сопротивлялась — мол, не повод веселиться, а повод задуматься о вечном. К тому же дорого, далеко, хлопотно. Но её возражения утонули в шуме семейного воодушевления. Муж, Олег, которого все звали Лёшка, поклялся, что всё устроит: от билетов до слайд-шоу под песни Виктора Цоя. Монтаж отдали младшему сыну, а подбор фотографий — конечно, Алевтине.
Она устроилась на ковре в гостиной, с тяжёлым вздохом открыв старый комод. Фотографий осталось мало — следы переездов и странствий. Детские снимки почти не сохранились: когда в двадцать с небольшим она уезжала из родного Екатеринбурга, сентиментальность была роскошью. Что-то удалось найти у родителей, но и там немного. Первый брак, развод — оттуда она унесла лишь горстку снимков: свои, детей, друзей. Остальное осталось там, в прошлом, которое так и не наступило.
Олег, в отличие от первого мужа, не был охотником до фотографий. Но за годы совместной жизни кое-что скопилось. Потом жизнь завертелась: телефоны ломались, флешки терялись, папки на компе исчезали под странными названиями. Альбомы, которые можно было листать, трогать, вспоминать, растворились в небытии.
Перебирая снимки, Алевтина наткнулась на фото с выпускного — в том самом платье, что подарили дедушка с бабушкой из Москвы. Вот ещё одно — с практики в больнице после третьего курса. А вот — день рождения старшего сына, его смущённая улыбка и её гордость. И вдруг — снимок, прилипший к другому. Она осторожно отлепила его. Сердце замерло. Лариса. А рядом — Алевтина в бирюзовом платье на свадьбе племянницы.
Они не виделись почти тридцать лет.
Лариса ворвалась в их группу интернов ближе к осени, переведясь с кардиологии на терапию. Хрупкая, с короткой чёлкой и огромными глазами, она казалась девочкой, пока не открывала рот. Тогда все понимали — перед ними не просто умница, а настоящий талант. Приехала из Минска с матерью и мужем — он был её научным руководителем и старше на добрых десять лет. Сессию сдала играючи, ей бы самые престижные направления, но выбрала кардиологию — рядом с мужем. А через полгода ночных дежурств сбежала в терапию.
С Алевтиной они сблизились моментально. А когда мать Ларисы стала помогать с сыном Алевтины, они и вовсе стали как сёстры. Учёба подходила к концу, и подруги всё чаще говорили о будущем.
— Может, в эндокринологию? — размышляла Алевтина.
— Зачем? — отмахивалась Лариса. — Ещё три года зубрить, а потом ждать пациентов. Терапевт — это сразу в бой, все пути через тебя!
В итоге Алевтина осталась в терапии, а Лариса ушла в эндокринологию. И уехала в Киев.
У Ларисы была идеальная семья: мать, муж, младшая сестра — все её обожали. Только одного она не могла добиться — ребёнка. Годы попыток, слёзы, клиники. И вдруг — чудо. Дочка родилась прямо перед выпуском. Лариса решила остаться в Киеве, среди своих.
Расставание было мучительным. Подруги часто звонили, мать Ларисы хватала трубку, требуя новостей про «моего малыша» — сына Алевтины. Но время шло, звонки редели, жизнь разводила их всё дальше. И вдруг — приглашение на свадьбу племянницы.
Лариса расписывала торжество с восторгом: платье за полмиллиона, визажист из Парижа, причёска за тридцать тысяч — и это в девяностые! Алевтина запаниковала, но её парикмахерша Галя успокоила:
— У тебя отличные волосы. Фен, лак — и будешь богиня.
На распродаже Алевтина купила бирюзовое платье с открытыми плечами, костюм для Олега, чемодан и крем-автозагар. Загорать было некогда, а её бледная уральская кожа для южного солнца не годилась.
Прилетели в пятницу ночью. В субботу — прогулка по Киеву. Алевтина надела удобные кроссовки, Олег — футболку с надписью «Екатеринбург — лучше всех!» — и они отправились гулять.
План был грандиозный: Крещатик, Софийский собор, Андреевский спуск, набережная. Но на деле — пробки, толпы, спуск оказался слишком крутым, а собор на реставрации. Зато поели чего-то модного, дорогого и невкусного. Олег ворчал, но снимал всё на телефон.
Потом был Днепр, чайки, запах воды, уличные музыканты и аромат кофе. А ещё — прогулка по Подолу, где каждая улочка казалась кадром из кино.
— Здесь, кажется, Бондарчук снимал, — сказала Алевтина.
— Ну, может, не Бондарчук, а кто-то похожий, — рассмеялся Олег.
На Майдане она заглянула в бутик, примерила очки за сто тысяч, брызнула на себя духами за пятьдесят и вышла, оставив за собой шлейф шика. Настоящая героиня сериала.
А потом — воскресенье. Проглотив завтрак, который заслуживал большего, Алевтина бросилась готовиться к свадьбе. Автозагар, нанесённый по инструкции, высох пятнами. Итог — оранжевая зебра.
От помощи Олега она отказалась: он был в приподнятом настроении, подогретом утренним пивом, и Алевтина боялась последОни стояли перед зеркалом — Алевтина в своём пятнистом автозагаре, Олег с кисточкой для макияжа, — и вдруг рассмеялись так, что слёзы потекли по её оранжевым щекам, а дальше уже было не важно, как они выглядят.