**Дар спасения: как встреча на автобусной остановке подарила жизнь моей дочери**
Когда у нас с Дмитрием родилась девочка, весь роддом ахнул от восторга. Личико — будто с фарфоровой куклы: крохотный носик-пуговка, аккуратные ушки, а глаза… васильковые, глубокие, будто знающие больше, чем положено младенцу.
Первые месяцы всё было прекрасно. Дочка рано начала держать головку, в пять месяцев пыталась вставать на ножки. Мы радовались, строили планы, не подозревая, что беда уже подкрадывается. В полгода на шее появилась странная шишка — плотная, горячая. Врачи разводили руками: анализы в норме, причин для тревоги нет. Но ребёнок худел, плохо спал, плакал сутками. Я качала её на руках до утра, а медики твердили: «Перерастёт».
В отчаянии я пошла к бабкам-знахаркам — без результата.
И вот, когда дочке было полтора года, случилось чудо. Мы с ней ехали к моей матери. На остановке долго ждали автобус. Дочка сидела в коляске бледная, вялая. Вдруг к нам подошла женщина — крепкая, с косой, уложенной короной, в простом ситцевом платье. Сибирского типа, глаза ясные, тёплые.
Взглянув на ребёнка, она тихо сказала:
— Бедняжка страдает… И тебе, мать, нелегко. Не ест, не спит?
Я кивнула. А она внезапно продолжила:
— Я таких лечу. Если не поможешь — не вытянешь. Приходи до заката. Я — Марфа Семёновна. Живу за тем домом. Возьми с собой десяток свежих яиц.
Сказала и отошла, будто давая мне время подумать. Я колебалась: очередная шарлатанка? Но что-то внутри сжалось — будто знала: если не пойду, пожалею навсегда.
Мать, выслушав, лишь махнула рукой:
— Сходи. Вдруг поможет. А если деньги запросит — уйдёшь.
Я купила яйца и пришла. Домик с резными ставнями, палисадник с геранью, во дворе — яблоня и песочница, где возилась девочка лет четырёх.
— Пришла, — встретила меня Марфа Семёновна. — А я уже решила — передумала. Не люблю настаивать, но сердце ныло. Вот, Глашеньку выходила — из Иркутска везли, еле живую. Теперь бегает.
Девочка, услышав своё имя, заулыбалась и потянулась к нам, держась за скамейку.
— Заходи, — позвала старушка. Я замерла:
— Сколько взять за лечение?
— Ни рубля, — отрезала она. — Кто сколько даст. Добро за деньги не продаю. Детей жалко — они без греха. Взрослые пусть сами разбираются.
На кухне она устроила дочку на половичок, взяла яйцо и начала выкатывать — от пяток к макушке, по суставам, вокруг шеи. Шептала что-то, будто разговаривала с невидимым: «Выйди, хвороба, из дитяти, из костей белых, из крови алой…» Дочка следила за движениями, тянулась к яйцу.
Потом разбили яйца в стаканы с водой. На солнце желтки покрылись чёткими крестами, а белки пузырились, будто кипятились.
— Видишь? — Марфа Семёновна ткнула пальцем. — Порча. Люди Бога забыли. Но ничего — вытянем.
— Кто так сделал? — прошептала я.
— Не скажу. Слово — как искра. Разоблачился — беда придёт. Бог рассудит. Моя задача — спасать.
Мы прошли три курса по десять дней. Сперва исчезли кресты, потом пузыри. Дочка ожила: спала спокойно, смеялась, щёки порозовели.
— А яйца потом куда? — спросила я как-то.
— Свиньям, — усмехнулась старуха. — Они не боятся.
Однажды она рассказала, как получила дар. От матери, а та — от своей. Была у неё завистливая сестра, хотела выкрасть молитвы. Но дар — не слова, а душа. Сестра осталась ни с чем.
Пока мы лечились, Глаша научилась ходить. Потом её забрали — отец привёз в благодарность мешки картошки, банки солений, мёд.
— Вот как люди благодарят, — вздохнула Марфа Семёновна. — А девочку в сердце ношу.
И вот в один день — на яйцах ничего. Дочка здорова.
Сейчас ей двадцать. Учится, рисует, мечтает о Москве. Иногда смотрю на неё и не верю, что могла потерять. Что всё это — не кошмар.
Каждый раз, проходя мимо той остановки, вспоминаю Марфу Семёновну и шепчу:
— Спасибо.
Она спасла не только мою девочку. Она спасла меня.