Дар спасения: как случайный взгляд на автобусной остановке вернул к жизни мою дочурку
Когда мы с Сергеем стали родителями, весь медперсонал роддома не мог налюбоваться на нашу малышку. И правда — будто с открытки: крохотное личико с аккуратными чертами, носик-горошинка, ушки, будто специально вылепленные, а глаза… Глаза были особенные — васильковые, ясные, смотрели так, словно знали всё на свете.
Первые месяцы всё шло как по маслу. Дочка в два месяца держала головку, а в четыре уже пыталась вставать. Мы радовались каждому её движению, строили планы, и даже не догадывались, какая беда уже подкрадывается. В полгода у неё появилась странная шишка на шее — твёрдая, горячая. Врачи разводили руками — ни диагноза, ни объяснений. Мы ставили компрессы, мазали, бегали по кабинетам — без толку. Дочка стала капризной, почти ничего не ела, плакала ночи напролёт. Я качала её до утра, а врачи только пожимали плечами: «Анализы хорошие, всё в порядке».
Я пошла к бабкам-шептухам — безрезультатно. Отчаяние начинало душить.
А потом случилось чудо. Дочке был уже год и девять, когда мы поехали к моей маме. Долго ждали автобус на остановке — тот вечно опаздывает. Дочка сидела в коляске, бледная, грустная. И вдруг к нам подошла женщина — крепкая, с косой, уложенной короной, в ситцевом платье. Такое сибирское лицо: широкое, открытое, с глазами, в которых светилось что-то родное.
Посмотрела на дочку и вздохнула:
— Бедняжка… И тебе, мать, нелегко. Не спит, не ест, мучается?
Я кивнула. А она вдруг заговорила уверенно:
— Я таких выхаживаю. Если не помочь — скоро совсем зачахнет. Хочешь спасти — приходи до заката. Я — баба Груня. Живу за углом. И яиц возьми с собой, десяток, свежих.
Сказала и отошла в конец остановки. Стояла, отвернувшись, будто чувствовала мои сомнения. А я и правда сомневалась: «Очередная шарлатанка? Разведёт на деньги, напугает и исчезнет…» Но что-то кольнуло внутри — будто голос шептал: «Если не пойдёшь — потом себя не простишь».
Мама, когда узнала, только махнула рукой:
— Сходи. Вдруг правда поможет. А если денег запросит — скажешь «нет».
Я купила яйца, пришла по адресу. Небольшой домик с голубыми ставнями, под окнами георгины, во дворе — малинник и качели, на которых качалась девочка лет четырёх.
— Пришла, — вышла баба Груня. — А я уж думала — передумаешь. Не люблю навязываться, но тут сердце печёт. Вот, Машеньку выходила — из Хабаровска привезли, через месяц уже бегала.
Машенька, услышав своё имя, заулыбалась и принялась прыгать на одной ноге — живая, румяная.
— Проходи на кухню, — позвала баба Груня. Я замялась:
— А сколько это будет стоить?
— Да ничего я не беру, — махнула она рукой. — Кто что даст. Добро за деньги не делаю. Взрослых не трогаю — сами виноваты. А дети — безгрешные.
Мы прошли на кухню. Я посадила дочку на пол, а баба Груня взяла яйца и начала катать — от ног к голове, по суставам, по спине. Шептала что-то, будто разговаривала с ветром: «Выйди, хворь-сухотка, из тела белого, из крови алой…» Дочка следила за яйцом, пыталась поймать его ручками.
Потом яйца разбили в стаканы с водой. На солнце, что лилось из окна, на желтках проступили чёткие кресты, а в белке бурлили пузыри, будто кипяток.
— Видишь? — показала баба Груня. — Порча. Люди Бога забыли… Но ничего, вытянем.
— Кто такое сделал? — спросила я.
— Не скажу. Сколько раз пробовала — только хуже было. Бог разберётся. Моё дело — лечить.
Мы прошли три курса — по десять дней. Сначала пропали кресты, потом пузыри. И дочка ожила — стала спать, есть, смеяться. Щёки зарумянились.
— А вы эти яйца потом едите? — как-то спросила я.
— Сохрани Господь, — рассмеялась баба Груня. — Свиньям скармливаю. Они не боятся.
Потом она рассказала, как получила дар. От матери, а та — от своей. Была у неё сестра, злая, хотела перенять силу, но мать выбрала Груню — потому что знала: доброе сердце важнее тёмной мощи. Сестра пыталась украсть молитвы, но ничего не вышло. Дар — не в словах, а в душе.
Пока мы лечились, Машенька научилась бегать. Глаза у неё светились, как фонарики. Потом её забрал отец — привёз мешок картошки, банки солений, кулёк гречки.
— Вот и благодарность, — усмехнулась баба Груня. — А девочку в сердце носить буду.
И вот однажды — всё. После последнего выкатывания яйца остались чистыми. Дочка выздоровела.
Сейчас ей уже двадцать. Умница, красавица. Учит языки, рисует, мечтает увидеть Москву. Смотрю на неё — и не верится, что всё это было наяву. А когда прохожу мимо той остановки, всегда вспоминаю бабу Груню. И шепчу: «Спасибо».
Потому что она спасла не только мою дочь. Она спасла меня.