**17 октября, понедельник**
Володя поставил ведра с водой на лавку в сенях у бабы Агафьи и уже собрался уходить, но старушка вцепилась в его рукав, молча махнув в сторону избы. Он покорно зашел следом и присел у двери, ожидая, что она скажет.
Агафья, не проронив ни слова, достала из печи чугунок, взглянула на старые часы на стене, будто напоминая о времени обеда, и налила в миску густых щей с кислой капустой. Добавила кусок сала, лук и ломоть черного хлеба с хрустящей корочкой. Подумав, поставила на стол бутыль самогона. Ее сгорбленная спина, укутанная в платок, казалась хрупкой, но в валенках она двигалась бойко, несмотря на духоту в избе.
Я понизил голос и начал:
— Щи съем с радостью, а вот пить — увольте. Заклялся, баб Агафья, больше в рот не брать. Икону целовал, батюшке обещал. После того случая, когда напился и Настю приревновал, в клубе такой скандал устроил — сам не пойму, как в милицию не угодил. За разбитые стулья пришлось выложить кругленькую сумму. Мать сказала, у тебя спина болит, вот я и воду принес. Сейчас поем, дров наколю, а там, может, еще что подкинешь. У мамы как увидит, что я у телевизора сижу, тут же работу находить начинает, будто из воздуха высасывает.
Я хохотнул над своей шуткой, но тут же поперхнулся щами. Агафья, не растерявшись, принялась колотить меня по спине своими костлявыми кулачками, будто гвозди в доску забивая. Я откашлялся и продолжил уплетать щи с салом, а потом, хитро прищурившись, спросил:
— Бабуль, а как ты спишь-то? Спина распрямляется или дугой лежишь?
Агафья посмотрела на меня ясными, голубыми глазами, в которых мелькнула улыбка, и махнула рукой, будто отмахиваясь.
— А я вот гляжу, ты в молодости красавицей была! — продолжал я, кивая на фотографию на стене. — Волосы густые, брови — как две радуги, а глаза — звезды в ночи. Моя Настя тоже краса ненаглядная! Давай я тебе ее достоинства перечислю, а ты пальцы загибай. Только, боюсь, пальцев не хватит: красивая, статная, скромная, добрая, работящая, аккуратная, бережливая, поет, как синица, танцует — загляденье, не жадная, замужем не была, не пьет, не курит, по чужим дворам не шляется. Ну как, бабуль, пальцы кончились?
Я заметил, как глаза Агафьи засветились смехом. Грудь ее затряслась, но звука не было — лишь тепло в глазах.
— Какие же у тебя глаза, бабуль, живые, не по годам! — восхитился я. — Настю-то знаешь?
Агафья развела руками, будто говоря: «Кто вас разберет, хорошие вы или нет».
— Конечно, мы не такие, как вы были, — продолжал я. — Вы родителей слушались, боялись ослушаться. А мы? Чуть что не по-нашему — рот нараспашку и вперед, в самое пекло. У нас на все свое мнение. Отец мой, прежде чем что-то решить, со мной советуется. А мать вообще меня за главу семьи держит. Братья по городам разъехались, я самый младший, пока не женился, с родителями живу. Но свадьбу хочу сыграть, детей нарожать. Настя у меня — ого, какая! Я ведь ветеринар, по-научному скажу: она здоровая, родит сколько захочет. Ну что, пальцев точно не хватило?
Я плотно поел, и от печного жара меня разморило. Несмотря на боль в спине, у Агафьи в избе было чисто, будто в музее. Особенно бросалась в глаза широкая кровать с пуховой периной, горами подушек и кружевным подзором. Я мечтательно протянул:
— Вот бы мне такую кровать на первую брачную ночь! Хотя, может, и не надо — на такой перине сваришься, как блины в масле, и про все забудешь.
Я засмеялся и продолжил:
— Настя скоро учебу закончит, вернется в село, и сыграем свадьбу. Она на медсестру учится. Прикинь, как здорово: я скотину лечу, она — людей. Хотя мать иногда отца скотом обзывает. Да что там, мы все порой не лучше. Слыхала, как Серега мотор у Коли угнал и в речке утопил? Ну не скотина? А Петька на сеновале курил, чуть избу не спалил. Тоже молодец!
Но самый подлый — это Леха. Встречался с Олей, обманул ее, она забеременела, а он из города невесту привез. Оля чуть с ума не сошла, думали, наложит на себя руки. А вчера идет, улыбается, живот вперед, говорит, мальчик будет, Бог на счастье дал. Я вот думаю: как этот Леха мимо ее дома ходить будет, зная, что там его сын растет? А я Настю никогда не брошу! Смотрю на нее — и хочется так обнять, чтобы она во мне растворилась, чтобы мы стали одним целым. Но она девушка строгая, до свадьбы — ни-ни. Эта свадьба, как граница, и тащить ее через нее я не стану. Медсестра из нее выйдет отменная, твою спину в два счета выправит. Уколы ставит — комар больнее кусает. А я иногда думаю: как совхоз нам дом выделит, буду по тебе, бабуль, скучать. Жить-то не рядом будем. Но ничего, я всегда приду помочь, поболтать. Что еще у тебя вкусного есть?
Агафья ловко схватила ухват и вытащила из печи горшок с гречкой и тушенкой. Аромат ударил в нос так, что я чуть не чихнул. Я схватил ложку и, как ребенок, застучал по столу. Агафья улыбалась, глаза ее светились от радости, что ее стряпня мне по душе пришлась.
— А ты полежи на перине, пока я ем, — подмигнул я. — Или она у тебя для красоты? Ничего, мы с Настей ее как-нибудь помнем.
Я снова поперхнулся, но Агафья не стала бить по спине. Ей хотелось обнять меня, поблагодарить за тепло, за то, что не спешил убежать, а сидел, делился своими мыслями. Она провела шершавыми руками по моей спине, легонько похлопала и поцеловала в макушку.
Я встал из-за стола, потягиваясь:
— Ну как теперь работать с полным брюхом? Тут впору на перине развалиться!
Я засмеялся и вышел во двор. Притащил охапку дПритащил охапку дров, подмел двор, поклонился Агафье и зашагал домой, думая, что завтра обязательно зайду снова.