Тропинка к счастью сквозь ненастья
Жизнь Алёны рассыпалась, будто песок сквозь пальцы. После развода с супругом земля будто ушла из-под ног. Собрав нехитрые пожитки, она вернулась с сыном Колей в родную деревушку под Кострому, где её ждала бабушка Агафья Степановна – её единственная опора.
“Вылитый Сашка, его отец”, – с горечью говорила Алёна, гладя Колю по голове. “Только он и остался от того брака – словно лучик в ненастный день.”
“Я ж тебя предупреждала – не связывайся с этим ветрогоном”, – ворчала старушка, помешивая щи. “С первого взгляда видно – гуляка да пропойца. Молодой ещё – а уже к бутылке тянется. А ты твердила: “Любовь да сердечко!” – словно разума лишилась.”
“Да что теперь вспоминать, бабушка?” – вздохнула Алёна. “Будем перебирать старые раны? Зато Колька у нас – золотой мальчик.”
“Не кручинься, лапушка”, – обняла её Агафья Степановна. “Больше слова не скажу. Ты у меня – красавица писаная! Где он ещё такую найдёт, твой Сашка? Дурак несчастный, вот и всё.”
“В школе за мной полдеревни бегало”, – машинально поправила косу Алёна. “Да только теперь не до того. Верить страшно – сегодня ласковые, а завтра…” – махнула она рукой.
“Не все же такие, – отозвалась бабушка. – Вот Ванька, к примеру. Помнишь, как он за тобой ухаживал? Парень – золотые руки, не пил, не курил. И до сих пор холостой. Последний жених из вашего выпуска”, – хитренько прищурилась старуха.
“Ох, бабуль, не начинай”, – отмахнулась Алёна. “Некогда мне о женихах думать – Кольку в школу собирать, дом на ноги ставить. Родители в городе на заводе – мне одной тут хозяйничать.”
“Хозяйничай, хозяйничай”, – кивнула Агафья Степановна. “Я не спешу. Я ещё огурчик! Семьдесят лет – не старость. Радуюсь на вас с Колей – больше мне ничего не надо. А родители твои – народ работящий, помогут. Может, на пенсию сюда вернутся. Вот тогда заживём!”
“Эх ты, моя наседушка”, – обняла её Алёна, целуя в морщинистую щёку.
“А про Ваньку всё же подумай”, – шлёпнула её бабка по плечу, как в детстве. “Такие парни – не грибы, под каждым пнём не растут.”
Три месяца Алёна обустраивалась в деревне. Ваня, местный механизатор, держался рядом. Он, как и бабушка, видел, что Алёна ещё не оправилась после неудачного брака. Как они сговорились – одному Богу известно, но то у сельпо, то у колодца – везде “случайно” пересекались. Агафья Степановна шептала ему на ухо новости, вздыхала:
“Сердце-то у неё ещё не зажило, Ванечка. А такая девка – загляденье! Жаль – пропадает.”
Ваня краснел, но робел сделать шаг. Бабушка, видя его сомнения, подбадривала:
“Повзрослела наша Алёна. Красота – делу не помеха, а ты – парень что надо: руки золотые, хозяйственный…”
“Да неказистый”, – усмехнулся Ваня, но тут же серьёзно добавил: “Люблю её, Агафья Степановна. Все эти годы только о ней и думал.”
Старушка прослезилась и пообещала помочь.
“Только не спеши, голубчик. Давления не любит. Год всего, как развелась – рана свежая. Дай время”, – наставляла она.
“А вдруг кто перехватит?” – забеспокоился Ваня. “Упустил раз – второй не хочу. Всё сделаю, чтоб она моей стала.”
“Тогда слушай старуху, – хитро улыбнулась бабушка. – Помогай потихоньку, но не напоказ. Чувства не показывай. А там видно будет.”
“Эх, бабка, психолог ты наш!” – рассмеялся Ваня. “Сработает?”
“Ещё как! – заверила она. – А я словечко замолвлю. Но гляди – обидишь – мне сердце расколешь.”
Ваня кивнул, и на душе потеплело – словно он уже получил благословение.
Весна вступала в права. В огородах копошились грачи, а однажды утром у дома Алёны зарокотал трактор. Она выбежала в домашних тапках, накинув старенький платок.
“Вань, это что? Кому?” – уставилась она на груду торфа в кузове.
“Тебе, кому же! – буркнул он, спрыгивая. – Бабка заказала. Берите, говорит, пенсионерам положено. Ворота открывай. Да погоди – разве так выбегают? Простынешь!” – сам распахнул калитку, аккуратно сгрузил торф у забора.
“Сколько с меня?” – потянулась Алёна за кошельком.
“Не положено. Пенсионерам – на льготе. Убирай деньги”, – отрезал Ваня и укатил.
Назавтра его брат-школьник Петька разбросал торф по огороду – тоже бесплатно.
“С братом свои счёты, – отмахнулся паренёк. – Велел не брать – значит, не возьму.”
“Да что за дела?” – всплеснула руками Алёна. “Я что, ветеран войны? Даровой коммунизм?”
Бабушка лишь улыбалась:
“Вот и грядки готовы. Сейчас посадишь – будешь с урожаем.”
Через неделю Ваня привёз навоз, сложил за сараем, накрыл плёнкой.
“Пригодится, – сказал коротко. – Радуйся, что даром.”
“Спасибо, Ваня, – улыбнулась Алёна. – И не знала, что ты такой хозяйственный. Заходи на чай – пирожки с капустой пекла.”
Ваня едва не подпрыгнул от радости, но вспомнил бабушкины наказы:
“Как-нибудь потом. Дела горой. Это Кольке”, – сунул плитку шоколада. “Мне сладкое нельзя.”
Алёна тёпло взглянула на него:
“Ждём в гости, когда освободишься.”
Ваня уехал, распевая во всю глотку. А бабушка замечала – лёд в сердце внучки тает. Она специально не заговаривала о Ване, лишь улыбалась, когда Алёна сама его упоминала.
Вскоре у дома выросла куча песка, потом щебня. Соседи шептались:
“Вот это хозяйка! Любому мужику фору даст. ВидатьКогда Ваня в очередной раз привёз дрова и стал аккуратно складывать их у крыльца, Алёна не выдержала и, рассмеявшись, сказала: “Хватит уже дрова возить, жених, заходи чай пить — давай по-хорошему договоримся”.