**Дневник**
10 июня.
На окраине нашего тихого городка под Самарой есть улица, которую время будто забыло. Дороги в колдобинах, автобусы ходят редко, да и соседей — раз-два и обчёлся. Но в последние годы всё переменилось: сюда стали съезжаться те, кто устал от городской суеты. Дома скупали один за другим — кто ремонтировал, кто сносил, чтобы построить коттедж побольше.
Мы с Аней тоже решились на переезд. Старый домик в конце улицы достался нам дёшево, а городскую квартиру оставили дочери. Отремонтировали, двор вымостили плиткой, разбили палисадник — всё, как мечтали. Зять привёз из питомника молодую ёлочку. Посадили её у забора — чтобы всем было видно.
Сперва деревце еле держалось, будто не хотело приживаться. Но мы с Аней не сдавались — поливали, подкармливали, разговаривали с ним, как с ребёнком. И однажды ёлка ожила. Расти начала не быстро, но уверенно. Первую же зиму нарядили гирляндами, дети и внуки сфотографировались — с тех пор каждое Рождество у нас во дворе сияли огни, звучал смех и обновлялся семейный альбом.
Через два года ёлка стала настоящей красавицей — пушистая, с густыми лапами, иголки мягкие, как шёлк. Летом вокруг неё зазеленела трава, и мы уже мечтали поставить лавочку, чтобы вечерами сидеть в тени. Но однажды утром Аня выбежала со двора в слезах. Ёлки не было. Только пень. А у мусорного бака — брошенные остатки нашего деревца.
Шок. Слёзы. Гнев. Кто мог так поступить? Не в праздник же, не зимой — зачем летом?
Стиснув зубы, я пошёл к соседке напротив — Марфе Игнатьевне. Вдова, живёт одна, сын навещает редко. Дом у неё старый, родительский, но ухоженный. А на нас она косилась с самого начала.
— Зачем так, Марфа Игнатьевна? — спросил я без злобы, но с болью.
— Хорошо устроились! — огрызнулась она. — Две машины! Двор — как с картинки! А ваша ёлка мне покоя не давала. Внуки орут, бегают — тишины нет!
— Но ведь праздник… гирлянды… семья… — попытался я оправдаться.
— А мне что, летом окна закрывать, когда ваши под окнами шумят?
Я развернулся и ушёл. Дома рассказал Ане. Она долго молчала, потом вытерла слёзы и тихо сказала:
— Зависть. Другого объяснения нет.
— Зависть — яд, — вздохнул я. — Мы же такие же пенсионеры. Просто любим, чтобы вокруг было красиво. Для себя, для внуков.
Через неделю зять снова приехал — привёз две ёлочки, небольшие, но крепкие. Одну мы посадили у калитки, вторую я взял и… снова пошёл к Марфе Игнатьевне. Хотел помириться, смягчить её сердце.
— Не надо мне ваших подачек! — прошипела она. — Сажайте у себя, у меня своё есть.
Я уже собрался уходить, как из-за забора выглянула другая соседка — баба Таня, ей под восемьдесят, живёт через дом.
— Ёлочку несешь? Дай мне, сынок. Пусть растёт.
— Вам-то зачем, Татьяна Петровна? Вы же одна…
— Пусть будет. Может, после меня дом добрым людям достанется, а у них у входа ёлочка будет — обо мне вспомнят.
Горло сжало. Мы с Аней сами посадили ёлку для бабы Тани, объяснили, как ухаживать, пообещали помогать. А потом Аня испекла пирогов — хотела отнести Марфе Игнатьевне, попробовать наладить отношения.
Но я остановил её:
— Не надо. Скажет, что отравили. Лучше я скажу, что камеру поставили. Теперь весь двор под наблюдением.
Так и сделал. Подошёл к соседке и спокойно, но твёрдо сказал:
— Камеры теперь работают. Если ещё что-то случится — пойдёт заявление. Это уже вандализм, статья есть.
Она промолчала. Только глаза бегали.
С тех пор ни мусора у забора, ни злых взглядов. Спокойствие вернулось. А новая ёлка растёт. А старая… осталась в памяти. Как символ доброты, простоты — и той зависти, что уродует людей сильнее, чем время.
**Вывод**: злость и зависть — худшие из ядов. Но даже им не убить доброту — она всегда прорастёт, как молодая ёлка среди старого двора.