В глубинке одного из уральских городков, что затерялся среди лесов, стояла забытая богом улица. Дорога — в колеях, автобус — раз в сутки, да и те немногие соседи, что оставались, знали друг друга в лицо. Но времена менялись — городские потянулись сюда, подальше от шума и смога. Дома скупали один за другим: кто подновлял, кто сносил до основания, возводя на их месте добротные терема.
Семён и Алевтина тоже поддались этому веянию. Домишко в конце улицы достался за копейки, а городскую квартиру оставили дочери. Отремонтировали стены, выложили двор плиткой, разбили цветник — всё как мечталось. Зять привёз из питомника молоденькую ёлочку. Посадили у калитки — чтобы радовала и хозяев, и прохожих.
Сперва деревце болело, будто не хотело приживаться. Но Алевтина с Семёном не отступали — поливали, подкармливали, шептали ласковые слова, будто к ребёнку. И вот однажды ёлка потянулась к солнцу. Неспешно, но уверенно. Первую же зиму нарядили в самодельные игрушки, внуки сфотографировались у неё — и с тех пор каждый Новый год ёлка озарялась огнями, смехом и семейным теплом.
Прошло два года, и она стала настоящей красавицей — высокая, стройная, с густой хвоей. Летом вокруг неё зазеленела трава, и супруги мечтали поставить тут лавочку, чтобы вечерами отдыхать в тени. Но однажды утром Алевтина вышла во двор — и похолодела. Ёлки не было. Лишь пенёк. А у мусорного контейнера валялось её срубленное тельце.
Шок. Слёзы. Горечь. Кому мешало деревце? Не зимой, не в праздник — летом?
Семён, стиснув зубы, направился к соседке напротив — к Марфе Игнатьевне. Та давно косилась на них с недовольством. Дом у неё старый, родительский, но ухоженный. Жила одна, сын навещал редко. А новые соседи словно иголкой ей в сердце кололи.
— Марфа Игнатьевна, зачем так? — спросил он без злобы, но с болью.
— Разжились! — огрызнулась она. — Три машины! Двор — хоть на выставку! А эта ваша ёлка мне покою не давала. Внуки орут, топают, спать не дают!
— Но ведь праздник… Дети радовались…
— А я, значит, летом форточки закрывать должна из-за вашего гвалта?
Он развернулся и ушёл. Дома рассказал жене. Алевтина долго молчала, потом вытерла слёзы и проговорила:
— Зависть. Иного объяснения нет.
— Зависть — что ржавчина. Мы ведь такие же, пенсионеры. Просто любим, чтобы было красиво. Для себя, для внуков…
Через неделю зять снова приехал, привёз две маленькие ёлочки — пушистые, крепкие. Одну посадили у ворот, вторую Семён взял… и снова постучал к Марфе Игнатьевне. Хотел мира, хотел, чтобы сердце её оттаяло.
— Не нужна мне ваша милостыня! — прошипела она. — Сажайте у себя, у меня своё есть!
Он уже повернулся уходить, как из-за забора выглянула другая соседка — баба Катя, старушка лет восьмидесяти.
— Ёлочку несешь? Дай-ка мне, родной. Пусть растёт.
— Вам-то зачем, Екатерина Петровна? Вы ведь одна…
— Так пусть будет. Может, после меня люди добрые дом купят — а у них у ворот ёлка моя останется. Вспомнят…
У Семёна в горле комом встало. Они с Алевтиной сами посадили ёлочку для бабы Кати, научили, как ухаживать, пообещали помогать. Дома Алевтина испекла пирогов — хотела отнести Марфе Игнатьевне, попытаться смягчить её.
Но Семён остановил:
— Не надо. Скажет — отравлено. Лучше я скажу, что камеру повесили. Теперь каждый шаг на участке виден.
И правда — камера уже работала. Он подошёл к соседке и спокойно, но твёрдо сказал:
— Теперь всё под наблюдением. Ещё шаг — и в полицию. Это уже вандализм, статья.
Она не ответила. Только глаза бегали, как у затравленного зверя.
С тех пор ни мусора у забора, ни злых взглядов. Тишина. А новая ёлка росла. А старая… Старая осталась в памяти. Как напоминание — о доброте, о простоте… и о той червоточине, что уродует людские души.