— Роднуля, бедная моя девочка… — сквозь слёзы шептала Татьяна, прижимая к груди новорождённую дочь. — Я уже вижу, какую судьбу жизнь тебе приготовила…
Малышка жадно тянулась к материнской груди, иногда морщась — слёзы капали ей на щёки, но голод брал верх. Татьяна даже не замечала этого — душу её терзали воспоминания, страхи и проклятая родовая печать одиночества.
В палату вошла медсестра в белом халате и строго посмотрела на молодую мать.
— Опять в слезах утопаешь? Ребёнка сгубишь. В чём дело? Девочка здорова, молоко у тебя есть, а ты сидишь, будто на поминках. Хватит ныть — радуйся.
Татьяна вздрогнула, словно очнулась. Смущённо улыбнулась — то ли ребёнку, то ли медсестре — и тихо промолвила:
— Я рада, правда… Просто боюсь, что и её ждёт судьба всех женщин нашего рода. Все мы рожали без мужей, все — в одиночестве. Надеялась, если мальчик родится, может, хоть на нём этот круг прервётся… А опять девочка…
— Сама видишь, какая ты мать, — помягче сказала медсестра. — Не навешивай на ребёнка родовое проклятие. Как назовёшь — так и сложится. Имя уже придумала?
Татьяна опустила взгляд:
— Мать с бабкой настаивают — Надя. Все у нас — Нади, Наденьки, Надюши… А я недавно прочла, что имя это может значить «надежда, которая не сбылась». Не хочу. Назову её Светой. Пусть будет Светланой. Пусть её жизнь пойдёт по-другому…
— Вот и правильно, — кивнула медсестра. — Свет — он и в имени, и в сердце.
Света росла настоящей богатыршей. Как и предрекала та медсестра — крепкая, напористая, уверенная. В школе — первая, в классе — заводила. Правда, выглядела она совсем не так, как представляла себе бабка Агафья «девушку на выданье» — широкие плечи, узкие бёдра, походка и манеры мужские. Дружила в основном с пацанами, носила джинсы и кроссовки.
— Светка, ну не мужик же ты! — причитала бабка Агафья. — Платьев-то у тебя — хоть выставку устраивай. А ты всё в футболках да штанах. Где женственность, где коса до пояса?
— Да отстаньте! — отмахивалась Света. — Главное — кого я выберу, а не кто меня выберет.
— Не сгори, внученька, от своей спеси, — шептала Татьяна, — жизнь не всегда по нашим правилам идёт.
И вот, в выпускном классе, Света влюбилась. В кого бы вы думали? В тихого, застенчивого ботаника Серёжу из параллельного. На школьной дискотеке он прятался в углу, всем видом показывая: «я тут случайно». Света подошла, схватила его за руку и потащила танцевать. Ему ничего не оставалось, как согласиться. С того дня они не разлучались.
После школы поступили в один институт, а на третьем курсе Света, не дожидаясь намёков, сама сделала предложение.
— Ну сколько можно в женихах ходить? — заявила она Серёге. — Пора и честь знать — жениться надо.
Сергей был счастлив. Он привык, что Света решает, а он лишь кивает. Его родители ликовали, как и семья Татьяны — уж если кто и мог разорвать родовое проклятие, так это Светка.
На пятом курсе родился сын. Света ушла в декрет, а Серёже предложили остаться в институте преподавать. Всё шло как по маслу… пока Света не почувствовала перемену.
Муж стал задерживаться, хмуриться, отдаляться. А однажды и вовсе замолчал — ни о студентах, ни о диссертации. Всё чаще отмазывался усталостью. Света всё поняла. И не стала тянуть.
Её подруга, секретарша деканата, проговорилась: у Серёги роман с Леной Смирновой, серой мышкой, которую в институте звали «книжным червём». Света не раздумывала. Поймала Лену у общаги, влепила пару раз при всех — и та, с растрёпанными волосами, быстро исчезла с радаров.
С Серёжей разговор был короткий — сначала один синяк, потом второй.
— Я… просто хотел помочь… как ты мне тогда, — лепетал он, сидя на полу.
— Ещё раз кому-нибудь поможешь, — сквозь зубы процедила Света, — я тебя кастрирую. Без раздумий.
С тех пор Сергей ходил по струнке. Больше он не рисковал — знал: со Светкой шутки плохи. Её бедная дочь, которой в роддоме пророчили повторение женской доли, не только разорвала цепь одиночества, но и построила семью, где сама стала центром — опорой, защитой и… Светом.