— Родная моя, горькая долюшка… — сквозь слёзы шептала Аграфена, прижимая к сердцу новорождённую дочь. — Уж какую судьбу тебе на роду написано, и без гадалки ясно…
Девочка жадно тянулась к материнской груди, морщась от солёных капель, но голод брал своё. Аграфена же не замечала этого — душа её была полна тревог и родового проклятья, что тянулось за их семьёй, как хвост кометы.
В палату вошла акушерка в белоснежном халате и смерила молодую мать строгим взглядом.
— Опять нюни распустила? Дитя ещё не крестили, а ты его в слезах купаешь. В чём дело-то? Дочка здорова, молока у тебя — хоть заливайся, а сидишь, будто на поминках. Хватит реветь — радуйся.
Аграфена вздрогнула, будто очнувшись. Смущённо улыбнулась — то ли младенцу, то ли акушерке — и тихо проговорила:
— Радуюсь, ей-богу… Просто страшно, что и её ждёт та же доля, что всех наших баб да матерей. Все мы одни рожали, без мужиков за плечами. Надеялась — авось сынок родится, хоть на нём круг разомкнётся… А опять девчонка.
— Слушай, ты ж мать себе на уме, — смягчилась акушерка. — Только не накаркай ребёнку беду. Как корабль назовёшь — так он и поплывёт. Имя-то придумала?
Аграфена потупила взгляд:
— Бабка с мамкой настаивают — Дуня. Все у нас — Дуньки, Фёклы, Акульки… А я слышала, будто имя это ещё и «несчастливое» значит. Не хочу. Назову её Надей. Пусть будет Наденька. Может, хоть у неё судьба иная сложится…
— Ну вот и ладно, — кивнула акушерка. — Надежда — она и в имени, и в сердце.
Наденька росла не ребёнком, а удальцом. Как и говорила та акушерка — крепкая, бойкая, ни перед кем спину не гнула. В школе — первая ученица, во дворе — заводила. Правда, с бабкиными понятиями о “девичьей красоте” это не сходилось — плечи широкие, стан как у молодого тополя, походка — хоть в казаки записывай. Дружила с пацанами, носила фуфайку да сапоги.
— Надь, да ты ж баба! — охала бабка Пелагея. — Вон у тебя сарафанов — как у купчихи, а ты всё в мужицком ходишь. Где румянец, где коса до бедер?
— Да отстаньте вы! — отмахивалась Надя. — Не мне за женихами бегать, а им за мной.
— Не переоценивай себя, внучка, — вздыхала Аграфена, — жизнь-то не по нашей указке пляшет.
И вот, в выпускном классе, Надя влюбилась. В кого бы вы думали? В тихоню Васю, очкастого паренька из параллельного. На школьных посиделках он жался у печки, всем видом показывая: “я тут ни при чём”. Надя подошла, взяла его за рукав и вытащила плясать. Ему осталось только покориться. С той поры они не разлучались.
После школы вместе поступили в институт, а на третьем курсе Надя, не дожидаясь у моря погоды, сама заговорила о свадьбе.
— Сколько можно дурака валять? — заявила она Ваське. — Пора и честь знать — венчаться надо.
Вася был на седьмом небе. Он привык, что Надя решает, а он поддакивает. Его родня ликовала, как и Аграфенина семья — уж если кто и мог разорвать родовое проклятье, так это их Надюха.
На пятом курсе родился сын. Надя ушла в отпуск, а Васю оставили в институте преподавать. Всё шло как по маслу… пока Надя не почувствовала неладное.
Муж стал задерживаться, хмуриться, отгораживаться. А потом и вовсе замолчал — ни о лекциях, ни о диссертации. Всё чаще твердил про усталость. Надя всё поняла. И приняла меры.
Подруга-деканатская секретарша шепнула: у Васеньки шашни с Лизой Панкратовой, серой мышкой, которую в институте звали “книжным червём”. Надя не стала церемониться. Встретила Лизу у общаги, дала пару оплеух на глазах у всех — и та, с растрёпанными косичками, надолго пропала с глаз.
С Васей разговор был короткий — сначала под глазом синяк, потом — под вторым.
— Я… просто хотел помочь… как ты мне когда-то, — лепетал он, съёжившись у печки.
— Ещё раз поможешь — живота лишу, — сквозь зубы бросила Надя. — И не пикни.
С тех пор Вася ходил по ниточке. Больше не рисковал — знал: с Надькой шутки плохи. Её бедная доченька, которой при рождении пророчили ту же горькую долю, не только разорвала цепь родового одиночества, но и выстроила семью, где сама стала и стеной, и крышей, и… Надеждой.