— Родненькая моя, бедная деточка… — сквозь слёзы шептала Антонина, прижимая к груди новорождённую дочь. — Уж я-то знаю, какую судьбу тебе на роду написано носить…
Малышка жадно тянулась к материнской груди, морщась от солёных капель, но голод был сильнее. Антонина даже не замечала этого — её сердце сжимали тяжёлые мысли, страхи и проклятая родовая печать одиночества.
В палату вошла медсестра в белоснежном халате и строго посмотрела на мать.
— Опять слезами умываешься? Ещё и ребёнка зальёшь. Чего ревёшь-то? Дочка здоро́ва, молоко у тебя рекой, а ты сидишь, словно на поминках. Хватит ныть — радуйся!
Антонина вздрогнула, будто очнулась. Смущённо улыбнулась — то ли дочке, то ли медсестре — и тихо проговорила:
— Я рада, ей-счастью… Просто боюсь, что и она повторит судьбу всех наших женщин. Все мы рожали в одиночку, без мужей. Думала, если мальчик родится — хоть на нём этот круг прервётся… А вышло опять девочка…
— Да ты и так хорошая мать, — смягчилась медсестра. — Только не навешивай на младенца родовые проклятия. Как имя дашь — так и живет. Придумала уже, как назовёшь?
Антонина опустила глаза:
— Мама с бабушкой твердят — Надя. Все у нас — Нади, Надюши, Наде́жды… А я читала, будто это имя может значить “надежда, которой не суждено сбыться”. Не хочу. Назову её Светой. Пусть будет Светочка. Пусть хоть у неё жизнь будет другой…
— Вот и ладно, — кивнула медсестра. — Свет — он и в имени, и в судьбе.
Светочка выросла настоящей бурей. Крепкая, упрямая, бесстрашная. В школе — первая, во дворе — заводила. Правда, видом совсем не походила на бабушкины мечты о “невесте на выданье” — широкие плечи, твёрдая поступь, привычки пацана. Дружила с мальчишками, носила футболки и кроссовки.
— Света, ну ты же девочка! — осклаблялась бабушка Аграфена. — В шкафу платьев — как на выставке. А ты всё в рваных джинсах шляешься. Где женыскость? Где косы до пояса?
— Да отстаньте! — отмахивалась Света. — Главное, кого я выберу, а не кто меня.
— Не сломайся, доченька, от своей гордыни, — шептала Антонина, — жизнь любит своё воротить.
И вот, в выпускном классе, Света влюбилась. В кого бы вы думали? В тихоню Витьку-ботаника из параллели. На школьной дискотеке он жался к стенке, всем видом показывая: “меня здесь быть не должно”. Света подошла, схватила его за руку и потащила танцевать. Ему ничего не оставалось. С той поры они не расставались.
После школы поступили в один вуз, а на третьем курсе Света, не дожидаясь намёков, сама сделала предложение.
— Сколько можно в подружках ходить? — заявила она Витьке. — Пора и кольцо на палец — жениться надо.
Витька был счастлив. Он привык, что Света решает, а он соглашается. Его родители ликовали, как и родня Антонины — уж если кто и мог разорвать родовое проклятие, так это Светка.
На пятом курсе родился сын. Света ушла в декрет, а Витьке предложили остаться в вузе преподавателем. Всё шло как по маслу… пока Света не почуяла неладное.
Муж стал задерживаться, хмуриться, отмалчиваться. А потом и вовсе замкнулся — ни о работе, ни о диссертации. Всё валил на усталость. Света всё поняла. И пошла в бой.
Подруга-лаборантка шепнула: у Витьке роман с Ленкой Смирновой, серой мышкой из потока, которую в универе дразнили “молью в очках”. Света не раздумывала. Поймала Ленку у общаги, всыпала пару раз на глазах у всех — и та, с выдранными волосами, сгинула с радаров.
С Витькой разговор был короткий — сначала синяк под глазом, потом второй.
— Я… просто хотел помочь… как ты мне когда-то, — лепетал он, съёжившись на полу.
— Ещё раз поможешь кому, — сквозь зубы процедила Света, — отрежу кое-что. И не пожалею.
С тех пор Витька ходил по струнке. Больше не рисковал — знал: со Светкой шутить опасно. Её бедная дочка, которой в роддоме пророчили повторение женской доли, не только разорвала цепь одиночества, но и выстроила семью, где сама стала и крепостью, и госпожой, и… Светом в окошке.