Он не сразу понял, что что-то не так, но где-то в глубине души шевельнулось: мир слегка съехал, будто комната перекосилась, а стул стоит неровно. Ничего кричащего, просто едва заметная трещина в привычной реальности. Заметил он это весной — в окне напротив. Маленькая кухня на пятом этаже, где ровно в восемь зажигался свет. Она выходила босиком, в потрёпанном свитере, с кружкой в руках, будто мартовский холод ей нипочём. Садилась за стол, поджимала колени к груди и подолгу смотрела в ноутбук. То смеялась, запрокидывая голову, то вытирала слёзы рукавом, не отводя взгляда — будто боль была для неё такой же привычной, как дыхание. В её движениях не было наигранности — только жизнь. Обыкновенная, чуть потрёпанная.
Красотой из журналов она не блистала, но в ней было что-то цепляющее. Что-то, из-за чего он стал ждать этих вечеров. Как ждут прогноза погоды — не ради цифр, а ради тёплого голоса диктора. Он жил один. После развода прошло два года, а тишина в его квартире стала осязаемой — заползала в постель, в остывший чай, в клавиши, по которым никто больше не стучал. Еда — доставка. Общение — переписки без лиц. Мама звонила по воскресеньям и вздыхала: «Сорок три уже, Сашенька, ну сколько можно?» А он кивал, улыбался в трубку и тыкал в экран, лишь бы побыстрее закончить разговор.
Весной она смотрела в экран. Летом — читала. Осенью — что-то печатала. Всегда — за тем же столом. В том же свитере. А на подоконнике сворачивалась в клубок её кошка — как часть ритуала, как те самые занавески, кружка, мягкий свет. За девять месяцев она ни разу не посмотрела в его сторону. Даже случайно. Будто знала, что он наблюдает, но не подавала знака. Он ждал. Каждый вечер. Надеялся — вдруг повернётся? Не чтобы помахать. Про чтобы дать понять: «Я тоже тебя вижу».
А потом в январе свет не зажёгся.
Он ждал. День. Два. Неделю. Тишина. Шторы наглухо закрыты. Кошка исчезла. Всё оборвалось, будто книгу вырвали из рук на самом интересном месте. Он не знал, что делать. Не имел права лезть — но и молча смириться не мог. На тринадцатый день пошёл. Пересёк двор. Поднялся. Постучал.
Открыла другая. Молодая. В наушниках.
— Извините… тут раньше жила женщина… лет тридцати… с кошкой… светлые волосы…
— А… Надя? — девушка сняла наушник. — Она умерла. В декабре. Долго болела. Кошку, кажется, сестра забрала. Я тут с нового года снимаю.
Он поблагодарил. Ушёл. Медленно. С каждым шагом тишина сгущалась. Во дворе стояла голая промозглость — будто деревья знали. Вернулся домой. Сел на подоконник. И только тогда заметил, что руки дрожат. Потому что в том окне больше нечего ждать.
Теперь по вечерам там горела гирлянда. Яркая, пёстрая. По стенам прыгал весёлый свет. Другая девушка, другие кружки, другая музыка. Гитара. Смех. Незнакомый голос. А он всё ждал — вдруг она появится? Сядет. Подожмёт колени. И, может быть, хоть раз… взглянет.
Не взглянула.
А весной он впервые включил у себя настольную лампу. Просто так. Не потому что темно. А потому что — вдруг теперь оттуда кто-то смотрит? Сел. С книгой. С кружкой. В старом свитере, пропахшем одиночеством.
Просто — чтобы в окне был свет.