— Поговори с ним, Оля… Или с ней? А может, просто с собой…
— Оля, ну пожалуйста… Он же там разобьётся! — в голосе матери дрожали слёзы.
— Мам, с чего ты решила?
— Ты же знаешь! Он ещё совсем ребёнок! — почти вскрикнула Татьяна Ивановна.
— Ему двадцать пять. Через месяц. Ребёнок… — Оля сжала зубы и, чтобы не кричать в трубку, тихо выдохнула. — Ладно. Позвоню ему…
Она сбросила звонок и закусила губу.
«Вовочка, Вовочка… Только о нём и разговоры. А я? Я — просто фон, статист в чужой драме. Оля взрослая, Оля самостоятельная, Оля не плачет, значит, и не страдает. Даже не спросит мать — как у меня дела, что нового…»
— У неё это началось после смерти отца, — рассказывала Оля подруге Кате, помешивая ложечкой чай.
— Горе, стресс, тоска, — кивнула Катя. — Но ведь уже два года прошло…
— Вот именно! А она будто вцепилась в него, в Вову, как в последнюю соломинку. Теперь вся её жизнь — вокруг него. Будто сама себя стёрла.
— А ты?
— А я? — Оля усмехнулась. — Я рядом, но не в счёт. С братом у неё особенная связь. И ладно бы, если бы это не превращалось в маниакальную опеку. Он младше всего на два года, а она с ним — будто с малышом: кормит, укутывает, мысли его читает…
— Наверное, на отца похож?
— Да все они на него похожи — и Вова, и папины школьные снимки. Только я, видимо, не вписываюсь.
Оле было двадцать семь. Она работала в юридической конторе, снимала однушку в хрущёвке возле метро Академическая. С личной жизнью было… тихо. После пары неудачных отношений решила пока не искать семью, а заняться собой.
А Вова был другим. С детства — вялый, мечтательный, не любил напрягаться. Школу кое-как окончил, поступил туда, где «не надо физику». Отец тогда ещё был жив, поговорил по-мужски, и парень хоть и со скрипом, но определился.
Потом — смерть отца. Внезапная, тяжёлая. Мать будто раскололась. Болезни, врачи, слёзы, таблетки, молитвы. Работа едва не посыпалась. И на этом фоне Вова стал её единственной отрадой.
Мальчик-утешение. Хотя мальчику давно за двадцать.
Он устроился на работу. Деньги домой почти не приносил, зато к ужину всегда приходил, а потом — в кресло, к ноутбуку. Там и была его жизнь. Но всё изменилось, когда у него появилась Настя.
На Новый год Оля приехала к матери. Вова уткнулся в телефон, переписывался. Улыбался в экран, бормотал что-то себе под нос. Оля поняла — любовь. И даже порадовалась.
А вот мать была недовольна.
— Ты бы видела его! — причитала Татьяна Ивановна, когда они остались на кухне вдвоём. — Раньше с дивана не поднимешь, а теперь сутками пропадает. В выходные подрабатывает, вечерами задерживается. Всё для Насти! Колечко ей хочет купить, цветы, рестораны… И даже копить начал! Не хочу, говорит, с пустыми руками приходить…
— Мам, разве плохо, что он взрослеет? — Оля смотрела на неё с недоумением. — Ты же всегда этого хотела.
— Но не так! Они куда только не лезут! То в горы, то на байдарках… Опасности одни! А если что случится? Я же совсем одна останусь…
— Мам, нельзя же человека держать под колпаком, — Оля покачала головой. — Он живёт. Это нормально.
Прошло время. Оля сидела в кафе, ела борщ, когда зазвонил телефон — «Мам». Она вздохнула и ответила.
— Он не ночевал дома, Оль! Ты понимаешь? Уехал к ней, предупредил, конечно, но я надеялась, что вернётся…
— Мам, ему скоро двадцать пять. Он взрослый. Разве плохо, что у него личная жизнь?
— Для меня он ребёнок! Я не спала всю ночь. Поговори с ним, умоляю. Меня он не слушает. А тебя — послушает.
Оля пообещала. Но думала — а надо ли? Может, говорить с ним не как старшая сестра, а как взрослый с взрослым? Или вовсе не лезть — пусть сам разберётся.
Потом начались новые тревоги. Конные прогулки. Альпинизм. Катастрофы, которые рисовало материнское воображение.
— Он шею себе сломает! — рыдала мать в трубку. — Или спину! Пусть эта Настя сама скачет. Зачем ему?!
А потом — поход. Осенний. С палатками и кострами.
— Он же замёрзнет насмерть! — кричала Татьяна Ивановна. — У него же иммунитет слабый! А если медведь? А клещ? Оля, поговори с ним! Он тебя хоть слушает!
— Знаешь, — жаловалась Оля Кате, — я теперь не сестра, а курьер между двумя берегами. Мама говорит — передай ему. Он говорит — передай маме. А я — посередине.
— Может, он и правда съедет? — задумчиво сказала Катя.
— Я ему так и сказала: женись и уезжай. Подальше. Хоть отдохнёшь. От неё.
А потом вдруг всё стихло.
Мать перестала звонить. Не просила поговорить, не жаловалась. Оля даже обеспокоилась. Набрала сама.
— Как дела, мам?
— Всё хорошо, дочка. Только Вова с Настей расстались. Она… охладела. С другим теперь. А он переживает.
— Понятно…
— Он снова дома. Сидит. Грустит. Компьютер… Но хотя бы не пьёт. И он рядом. Конечно, я эгоистка, но мне так спокойнее. Он снова здесь, Олечка… Такой же, как его отец… Я ведь до сих пор его люблю. И каждый вечер плачу.
Через три месяца Вова сам позвонил.
— Мы к тебе с Катей в гости зайдём? Познакомлю.
Оля рассмеялась.
— Приходите.
Но про себя подумала: «И всё по новой. Мама снова сойдёт с ума. Будет плакать. Звонить. Переживать. А мне ещё и своего-то парня как-то предстоит ей представить…»
В конце месяца она с Димой собиралась в поход. В горы. И ей уже страшно было подумать — что будет, если мама узнает?
«И за меня начнёт трястись. Вдруг я тоже упаду с лошади? Или замёрзну в палатке? А если у меня родится ребёнок, она снова переключится на него?»
Оля села на кровать и тихо, почти шёпотом, сказала:
—И, закрыв глаза, она вдруг поняла, что счастье — это не когда тебя не тревожат, а когда ты сам перестаёшь бояться жить.