Внучка тает на глазах. Она начинает ненавидеть и мать, и младшую сестру: Боюсь, мне придётся забрать девочку к себе, иначе всё закончится бедой.
Я всегда верила: мать должна любить детей одинаково. Без фаворитов, без сравнений, без условий. Детство — не гонка за родительской любовью. Когда я слышала истории о семьях, где делят детей на «удачливых» и «неудачников», думала: «Меня это не коснётся». А теперь живу внутри такой истории. Только она не чужая — это моя семья. Моя дочь. Моя внучка. Моя боль.
Лариса всегда была честолюбивой, требовательной, гордой. Ей не интересны были простые парни — только те, кто «с будущим», «с положением». В итоге вышла замуж за Дмитрия — бывшего хоккеиста, открывшего в Нижнем Новгороде свой тренажёрный зал. Мы с мужем подарили им на свадьбу двушку в новом районе и помогли устроиться на хорошую работу через знакомых. Всё складывалось как по маслу: стабильность, комфорт, уверенность в завтрашнем дне.
Через год Лариса забеременела, и вся семья ликовала. Беременность прошла легко, родилась крепкая девочка — Сонечка, назвали в честь моей покойной бабушки. Лариса справлялась отлично: сама кормила, укачивала, гуляла. Соня была спокойным, послушным ребёнком, почти не капризничала — даже когда резались зубки. Лариса казалась идеальной матерью. Мы все ею восхищались.
Но через пять лет всё рухнуло.
Лариса снова забеременела. С первых месяцев всё пошло наперекосяк: скачки давления, отёки, бесконечный токсикоз. Полгода из девяти она пролежала на сохранении. Роды были тяжёлыми, пришлось делать кесарево. Восстанавливалась долго. И вот на свет появилась Машенька. Такая же здоровая, как и старшая. Но Ларису будто подменили.
Первые месяцы я и бабушка Димы, Анна Петровна, помогали как могли. Я чаще забирала Соню к себе, чтобы дочь могла сосредоточиться на младенце. Анна Петровна оставалась с ними. Мы старались не лезть — думали, так лучше. Но однажды случайно услышала, как Лариса рявкнула на Соню:
— Отстань! И так голова болит от тебя!
Сначала списала на усталость, нервы. Но день за днём ситуация ухудшалась. Лариса словно перестала видеть в Соне дочь. Только обузу. Раздражало всё — как девочка ест, как смотрит, как спрашивает. «Не мешай», «Отойди», «Занята» — эти слова Соня слышала ежедневно. Порой даже:
— Если б не ты, мне было бы проще.
А однажды, шёпотом, но чётко:
— Лучше б ты не появлялась раньше…
Соне всего семь. В этом возрасте душа ребёнка — как открытая рана. Скоро ей идти в школу, а вместо поддержки — жизнь в доме, где любимица только одна: младшая. Круглолицая, весёлая, хохочущая Маша. А Соня… Соня больше не смеётся.
Она бросила куклы. Перестала рисовать. Просто сидит у окна или жмётся в угол с книжкой. Но самое страшное — слова, которые у меня кровь стынут:
— Бабуля, а зачем родилась Маша? Без неё было хорошо. Если б её не было, мама бы меня любила…
Я говорила с Ларисой. Не раз. Сначала мягко, потом — жёстче. Объясняла: так нельзя. Что детям нельзя давать понять, будто один ребёнок дороже. Что старшей тоже нужно тепло. Она отмахивалась:
— Соне семь, она уже большая. У неё всё есть. Не нужны ей мои объятия. Младшая требует больше внимания.
Неправда! Ей нужно не меньше, а может, даже больше — потому что она чувствует себя брошенной. Дмитрий пытался вступиться. Он любит обеих дочерей, но в Ларисе будто щёлкнуло. Она не слышит. Говорит, что все ополчились против неё. Что «Соня хитрит», что «её все жалеют».
А девочка худеет. Тускнеет. И всё чаще просит одно:
— Бабуля, можно я останусь у тебя?
И знаете, я почти созрела. Потому что ждать больше нельзя. Потому что не могу смотреть, как мою внучку убивает равнодушие родной матери. Если Лариса не одумается — заберу Соню. Пусть даже через суд. Потому что детство с такой болью — шрам на всю жизнь. А я хочу, чтобы у моей девочки осталось не только воспоминание о том, как её не любили. Хочу, чтобы в её жизни была хоть капля настоящей любви. Бабушкиной.