Вчера с утра мама позвонила мне взволнованным голосом:
— Доча, сбегай, пожалуйста, к тёте Вале. Она вся в расстроенных чувствах, просит юридического совета. Ничего толком не объяснила, только сказала: «Твоя дочь умная, подскажет»…
Тётю Валентину Петровну я знала с пелёнок. Мы жили в одной хрущёвке лет двадцать, и даже после замужества я, навещая маму, неизменно здоровалась с ней у подъезда. Ей шёл девятый десяток, но до недавнего времени она бодро топала на рынок за пирожками, обсуждала с бабушками дворовые новости и таскала маме варенье в банках из-под майонеза. В последние месяцы, правда, начала жаловаться на «колбасу» в груди и скачки давления. С ней жил младший сын Сергей — тихий, заботливый мужичок. А старший, Дмитрий, обитал на другом конце Москвы в трёшке с евроремонтом и заезжал раз в полгода — как в филиал ЗАГСа: поставить подпись и быстро сбежать.
Когда-то Дима поступил в Суворовское, потом дослужился до майора, женился на «генеральской дочке» и оброс имуществом: ипотека, иномарка, подмосковная фазенда. Но вот душа у него, похоже, усохла вместе с кредитным договором. С матерью общался сквозь зубы — то игнор, то сарказм, то ультиматумы. А Сергей остался «на подхвате» — колол дрова, чинил протекающий кран, слушал бесконечные «вот в наше времЯ». Этой весной Валентина Петровна оформила на него дарственную на квартиру.
Старший сын, узнав, даже бровью не повёл:
— Мне не надо, у меня своя крыша есть. Пусть у Серёги хоть угло закрепится.
Казалось бы, конфликта нет. Но тишина длилась ровно до первой семейной посиделки.
Когда я вечером зашла к тёте Вале, её лицо было красным от слёз. Она шмыгнула носом и спросила шёпотом:
— Дорогая… а где у нас делают эту… ну, как её… проверку на родство?
Я остолбенела:
— Тёть Валь, вам-то зачем?
И тут она выдала. На днях к ней вломился Дмитрий, стоял посреди кухни, как памятник «Солдату-освободителю», и выдал:
— Я не сын твоего покойника. У нас с ним группы крови разные. Теперь ясно, почему квартиру отдала Серёге. Он тебе родной, а я — левый.
Хлопнул дверью и испарился. Телефон не берёт, дверь не открывает.
Валентина Петровна теребила краешек фартука:
— У покойного Саши была первая положительная… а вот свою забыла, в старом паспорте запись была, да его ещё при Ельцине поменяла. А Димкину группу я и не знаю… Родился он в 89-м, в той больнице теперь аптека…
Кто-то подсказал ей про ДНК-тест. Но я объяснила: её муж давно в могиле, эксгумация — только через суд, да и стоить это будет как новый Жигули.
— Значит, я не докажу, что он сын моего Саши?.. — всхлипнула она.
Тут во мне что-то перемкнуло:
— Тёть Валь! Да вы ему вообще ничего не должны! Он даже группу свою не назвал! Это просто манипуляция — знает, куда ударить. В сорок лет — и такие детсадовские обиды! Вы поступили справедливо — дали жильё тому, кто варил вам борщ, а не тому, кто приезжал на денёк как турист в «вот эту вашу Совдепию».
Я сделала паузу, чтобы не разрыдаться самой:
— Можете с Сергеем в больницу съездить — анализы сдать. Может, в архивах роддома что-то осталось. Но даже если нет — Дмитрий должен первый приползти на коленях с извинениями. А не швыряться в мать такими подлостями!
Она кивнула, но глаза всё равно блестели:
— Поняла… Но он же трубку не берёт…
Я выпросила номер Дмитрия. На улице, присев на лавочку (той самой, где тётя Валя когда-то учила меня щёлкать семечки), набрала его. Он ответил.
— Здравствуйте, — сказала я. — Мы с вашей мамой в одном подъезде живём.
— Что надо? — голос ледяной.
— Валентина Петровна очень переживает…
Щёлк. Трубка мёртва.
Я сидела, сжимая телефон, и думала о том, как легко рвётся даже самая крепкая нить — когда вместо любви в сердце поселяется обида. И как страшно, когда родные становятся палачами — без ножей, без суда, по одному лишь зову чёрствой души.
Валентина Петровна никого не предавала. Она просто отдала стены и потолок тому, кто согревал её старость. А тот, кто выбрал свободу, теперь мстит за неё — холодно, расчётливо, ударяя точно в больное. Хотя для неё он всегда был сыном. Родным. Единственным. До этого проклятого звонка…