**Дневник.**
Сегодня утром мама позвонила мне взволнованным голосом:
— Солнышко, зайди, пожалуйста, к тёте Наде. Она сильно расстроена, просила правового совета. Больше ничего не сказала, но уверена, что ты ей поможешь…
Я знала Надежду Ивановну с детства. Мы жили в одном доме, и даже после моего замужества я, навещая маму, всегда здоровалась с ней во дворе. Ей уже под девяносто, но ещё недавно она бодро беседовала с соседками, угощала всех пирогами и лишь изредка жаловалась на сердце. Младший её сын, Сергей, жил с ней и помогал во всём. А старший — Дмитрий — обосновался в другом районе Москвы и навещал её всё реже.
В молодости Дмитрий уехал в военную академию, потом служил, женился, получил квартиру, дачу под Звенигородом, машину. Казалось бы, всё у него есть — и живи спокойно. Но с матерью отношения всегда были напряжённые: то молчал, то обижался, то командовал. Сергей же оставался рядом, и именно ему Надежда Ивановна недавно переписала квартиру.
Когда Дмитрий узнал, то лишь пожал плечами:
— Мне и так хватает. Пусть у брата хоть что-то будет.
Казалось, конфликт исчерпан. Но тишина длилась недолго.
Когда я зашла к Надежде Ивановне вечером, её глаза были красными от слёз. Она усадила меня за стол и спросила дрожащим голосом:
— Дорогая, скажи… где можно сделать генетическую экспертизу?
Я остолбенела.
— Тётя Надя, зачем вам это?
И тогда она рассказала. Дмитрий пришёл к ней несколько дней назад и прямо на пороге бросил:
— Я не сын твоего мужа. У нас с ним разные группы крови. Теперь понятно, почему квартиру отдала Серёже, а не мне. Я для тебя чужой.
И ушёл, хлопнув дверью. Не дав ей и слова сказать. На звонки не отвечал.
Она шептала:
— У моего покойного мужа была первая положительная, это я помню… А свою — не вспомню. В старом паспорте запись была, но его давно сменила. А Димину группу я и не знаю… Когда он родился, я и не думала записывать…
Кто-то посоветовал ей ДНК-тест. Но я объяснила: её муж умер больше двадцати лет назад. Для экспертизы нужен либо его биоматериал, либо эксгумация, а это — только через суд. Да и стоит это сотни тысяч рублей.
Она снова заплакала:
— Значит, я не смогу ему доказать, что он родной?..
Тут я не выдержала. Сама чуть не разревелась:
— Тётя Надя! Да вы ничего не должны доказывать! Он даже свою группу не назвал. Он просто обиделся, вот и придумал повод уколоть вас больнее. Вы поступили справедливо — отдали квартуру тому, кто был рядом. А он — нарочно вас ранит.
Я сделала паузу, чтобы успокоиться.
— Хотите — сходите с Серёжей в поликлинику, сдайте кровь. Может, в роддоме остались старые записи. Или в архивах поискать. Но даже если нет — Дмитрий должен прийти и извиниться. Не швыряться обвинениями, которые ранят больнее ножа.
Она кивнула, немного успокоившись.
— Ты права… Но он трубку не берёт…
Я попросила у неё номер Дмитрия. Выйдя на улицу, набрала его. Он ответил.
— Здравствуйте, — сказала я. — Я соседка вашей мамы.
— В чём дело?
— Хочу поговорить о Надежде Ивановне…
— Говорите.
— Она очень переживает…
В этот момент он резко положил трубку.
Я смотрела на потухший экран, и сердце сжималось от одной мысли: как легко разрушаются родственные узы, когда вместо любви приходит обида. И как страшно, когда собственный сын обвиняет мать в том, чего она не совершала.
Надежда Ивановна никого не предала. Она просто отдала единственное жильё тому, кто не бросил её. А старший сам ушёл. И теперь мстит — безжалостно, хладнокровно. Хотя для неё он всегда был сыном. Родным. Единственным. До этого чёрного дня.