Внучка угасает на глазах. Она уже ненавидит и мать, и младшую сестру. Боюсь, если не заберу девочку к себе, всё закончится бедой.
Я верила, что мать обязана любить своих детей одинаково. Без выделения любимчиков, без сравнений, без условий. Детство — не гонка за родительской любовью. Раньше, слыша истории о семьях, где детей делили на «удачных» и «неудачников», я лишь качала головой: «Меня это не коснётся». Теперь же живу внутри такой истории. И это моя семья. Моя дочь. Моя внучка. Моя боль.
Марина всегда была честолюбивой, строгой, гордой. Её не интересовали простые парни — только те, кто «с положением», «с деньгами». В итоге она вышла замуж за Дмитрия — бывшего хоккеиста, открывшего в Твери свой спортзал. Мы с мужем подарили им на свадьбу двушку в центре и помогли устроиться на хорошую должность через знакомых. Всё складывалось идеально: стабильность, достаток, уверенность в будущем.
Через год Марина забеременела, и вся семья ликовала. Беременность прошла легко, родилась здоровая девочка — Люба, в честь моей матери. Марина справлялась прекрасно: сама кормила, убаюкивала, гуляла. Люба была спокойным, послушным ребёнком, почти не плакала — даже когда резались зубки. Марина казалась идеальной матерью. Мы все ею гордились.
Но через шесть лет всё рухнуло.
Марина снова забеременела. С первых дней всё пошло наперекосяк: скачки давления, отёки, токсикоз. Полгода из девяти она пролежала в больнице. Роды были тяжёлыми, сделали кесарево. Восстанавливалась долго. И вот родилась Алиса — крепкая, здоровая, как и старшая. Но Марину будто подменили.
Первые месяцы мы с бабушкой Дмитрия, Татьяной Петровной, помогали как могли. Я чаще забирала Любу к себе, чтобы Марина могла уделять внимание младенцу. Татьяна Петровна оставалась с ними. Мы думали, что помогаем. Но однажды я услышала, как Марина резко крикнула на Любу:
— Уйди отсюда! Надоела!
Сначала я списала это на усталость. Но с каждым днём становилось хуже. Марина словно перестала видеть в Любе дочь — лишь обузу. Раздражали её причёска, взгляд, вопросы. «Отстань», «Не мешай», «Не до тебя» — эти слова девочка слышала ежедневно. Иногда даже:
— Без тебя было бы проще.
А однажды, тихо, но отчётливо:
— Лучше бы ты не рождалась первой…
Любе всего семь. В этом возрасте дети как хрусталь — любая трещина останется навсегда. Скоро она пойдёт в школу, ей нужна опора. А вместо этого она живёт в доме, где любима только одна — младшая. Весёлая, пухленькая Алиса. А Люба… Люба больше не смеётся.
Она перестала играть. Перестала рисовать. Лишь сидит у окна или прячется в углу с книгой. Но страшнее всего — её слова, от которых стынет кровь:
— Бабуля, зачем родилась Алиса? Без неё было лучше. Если бы её не было, мама снова бы меня любила…
Я пыталась говорить с Мариной. Мягко, потом жёстче. Объясняла, что так нельзя. Что нельзя делить детей на любимых и нелюбимых. Что старшей тоже нужно тепло. Она отмахивалась:
— Любе уже семь, она взрослая. У неё всё есть. Ей не нужны мои объятия. Младшая — другое дело.
Неправда! Ей нужно не меньше, а может, и больше — ведь она чувствует себя ненужной. Дмитрий пытался вмешаться. Он любит обеих дочерей, но в Марине будто что-то сломалось. Она не слышит. Говорит, что все против неё. Что «Люба манипулирует», что «её все жалеют».
А девочка худеет. Тускнеет. И всё чаще повторяет одно:
— Бабуля, можно я останусь у тебя?
И знаете, я почти решилась. Потому что дальше ждать нельзя. Потому что не могу смотреть, как мою внучку убивает холод её же матери. Если Марина не опомнится — заберу Любу. Даже через суд. Потому что детство с такой болью оставляет раны на всю жизнь. А я хочу, чтобы у моей девочки осталась не только память о том, как её не любили. Хочу, чтобы в её сердце жила настоящая любовь. Бабушкина.
*Любовь — не пирог, чтобы делить на куски. Она должна быть безграничной, иначе вместо семьи получится поле боя.*